Древний Рим: Республика

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Древний Рим: Республика » Враги Древнего Рима » Древняя Греция


Древняя Греция

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

Содержание:

    * Фаланга
    * Фаланга на поле боя
    * Греческие доспехи и оружие
    * Греческий флот и война на море
    * Греческая фортификация и осады

0

2

Фаланга

В течение VIII в. до н.э. в военном деле древних греков произошли революционные изменения. Вместо прежнего принципа сражения, когда каждый бился с противником «сам по себе», теперь была введена система, требовавшая гораздо большей дисциплины. Такой системой была фаланга — боевое построение в несколько шеренг глубиной, при котором воины во второй и последующих шеренгах замещали при необходимости людей в первой. Из-за этого вся фаланга была разделена на ряды, в которых люди стояли друг за другом. Таким образом, фаланга состояла не из нескольких длинных шеренг, а из множества коротких рядов. Каждый ряд был боевой единицей, и когда человек в передней шеренге падал, ему на смену вставал воин из задней — следующий в его ряду.

Фалангу можно было построить разомкнутым строем, когда на каждого человека приходилось по два шага, или же сдвоить ее, образовав сомкнутый боевой порядок. Распространение аргивских щитов (вероятно, в начале VII в. до н.э.) значительно усилило этот новый тип строя. Это был круглый металлический щит, который уже не имел, как прежде, центральной ручки, а вместо этого прикреплялся к левому предплечью. Такой щит держался на уровне груди и прикрывал воина от подбородка до колен. В сражении обычно становились сомкнутым строем, и тогда ширины щита как раз хватало для того, чтобы прикрыть незащищенный бок человека, стоявшего слева.

Фаланга развивалась постепенно и на ранних этапах своего становления должна была пройти через множество изменений. Воинов нового типа стали называть гоплитами, или воинами в доспехах. На вазе из Чиги, которая датируется серединой VII в. до н.э., гоплит изображен с двумя копьями, предназначенными для метания, как во времена Гомера, но у него уже присутствуют такие привычные детали снаряжения, как шлем, панцирь и поножи — все из бронзы. Со временем и вооружение, и доспех были усовершенствованы. Ко времени вторжения персов бронзовый панцирь заменили на льняной — он защищал лучше и стоил значительно дешевле, — а вместо метательных копий появились длинное копье, рассчитанное на колющие движения, и короткий меч. Обладая таким оружием, гоплиты могли держать тесный строй.

Предыстория фаланги

Проследить развитие фаланги во всех подробностях не представляется возможным. Мы знаем только, что система уже сложилась окончательно к VII в., когда спартанский поэт Тиртей писал, что долг воина — стоять плечом к плечу со своими товарищами и не пытаться выказать личный героизм в ущерб боевому порядку. Спартанцы осуждали Аристодема за то, что в битве при Платее он проявил безрассудную храбрость, поставив под угрозу жизни других воинов.

О том, как была организована фаланга в самом начале, нам абсолютно ничего не известно. Первое детальное описание мы узнаем от Ксенофонта из «Государственного устройства лакедемонян», в котором он описывает спартанскую армию начала IV в. до н.э. Ксенофонт пользуется словом «pentekostys» (пентекостия), «пятьдесят», для того чтобы обозначить боевую единицу спартанской армии. На самом деле, в это время подобная единица была значительно больше. Это позволяет предположить, что спартанская фаланга, а возможно, и фаланги других греческих полисов развились из системы, где основной единицей был ряд из восьми человек. Возможно также, что несколько ранее, где-то около 800 г. до н.э., фаланга состояла из лохов по 100 человек в каждом; лох же был составлен из двух пентекостий, которые делились, в свою очередь, на две эномотий. Каждая эномотия, вероятно, включала двадцать три гоплита, опытного воина, находившегося вне общего строя (его называли ураг или тергидуктор) и старшего командира, эномотарха. В бою эномотия обычно строилась в три ряда по восемь человек в каждом. При этом ураг становился позади и следил за порядком в задних рядах. Эномотарх, как все командиры фаланги, сражался перед правым рядом своего отряда. При построении в восемь шеренг лох состоял из двенадцати рядов. Командовал им лохаг, чье место в строю было с правого края. Левой частью лоха командовал пентеконтер, который находился с правой стороны своего отряда. Таким образом, перед нашими глазами предстает лох в сто человек, где командиры сражаются в передней шеренге, а позади гордо возвышаются ураги. Их обособленное местоположение хорошо показано Ксенофонтом в повествовании о вымышленной битве при Фимбраре. Позади фаланги размещены легковооруженные воины, а позади них, поддерживая порядок, выстроились ураги.

Новый тип боевого построения был принят во всех городах-государствах, и хотя он мог меняться в деталях от полиса к полису, основная организация всегда оставалась одной и той же.

Афинская армия

В самом крупном из полисов, Афинах, служить в армии были обязаны все граждане в возрасте от 17 до 59 лет. В V в. Афины могли выставить около 30 тысяч гоплитов, из которых примерно половина была полностью годна к бою. Остальные — те, кому не исполнилось девятнадцати лет, и ветераны, — несли гарнизонную службу. Гоплитов набирали из богатых слоев общества, так как воины сами обеспечивали себя военным снаряжением, а это могли позволить себе только зажиточные люди. Однако тот, чей отец был убит в бою, снаряжался за общественный счет.

Насколько можно видеть, афиняне сохранили первоначальный «архаический лох» и, как правило, сражались строем в восемь шеренг. Их армия состояла из десяти подразделений, таксисов (taxis), каждым из которых командовал таксиарх. Каждое из этих подразделений набиралось от одной из десяти территориальных единиц Аттики. Все таксисы делились на лохи, но нам ничего не известно о том, существовало ли какое-нибудь промежуточное деление между ними.

В Афинах, как и во всех демократических государствах, должность военачальника, или стратега, была выборной. Всего их было десять — по одному на каждую территориальную единицу, — и избирали их ежегодно. На деле с армией обычно уходили только трое. Тогда либо одного из них выбирали верховным командующим, либо все трое командовали армией по очереди. Командир, вероятно, стоял в первой шеренге, и даже стратег, отдав приказы, занимал свое место, которое находилось обычно на правом фланге фаланги.

Спарта — военизированное государство

Из всех греческих государств, развитие которых шло примерно по одному и тому же пути, следует выделить единственное, отклонившееся от этой общей схемы. Таким государством являлась Спарта, и ее страшилась вся Греция. Считалось, что один спартанец стоит нескольких воинов из любого другого полиса, и ни один другой полис не осмеливался противостоять спартанцам на полях сражений, разве что вынужденно.

Собственно спартанцев, т.е. граждан Спарты, называли спартиатами. Они формировали ядро армии, которое усиливалось за счет воинов, поставляемых подчиненными Спарте периэками. К началу V в. в состав армии вошли и легковооруженные илоты. Если в армии были и спартиаты, и периэки, то к ним обращались «лакедемоняне» (илотов, конечно, не считали).

У спартанцев было странное государственное устройство. В Спарте одновременно правили два царя, чья власть передавалась по наследству. Однако если чье-либо правление не нравилось, такого царя могли изгнать. При этом гораздо большей реальной властью обладали пять ежегодно избираемых магистратов, или эфоров. Возможно, что изначально цари обладали реальной политической властью, но к V в. до н.э. подлинной силой в государстве стали эфоры, отвечавшие только перед своими преемниками. У каждого царя были телохранители — отряд из трехсот человек, которых именовали гиппеями. Несмотря на такое название (от слова «hippos», «конь»), они сражались пешими, а не конными. Изначально во всех военных кампаниях принимали участие оба правителя, но незадолго до начала персидских войн традиция изменилась, и в поход стал уходить лишь один из царей.

Наши знания об афинской военной системе достаточно скудны, а вот о спартанской, напротив, весьма обширны. Этим мы обязаны афинскому воину и писателю Ксенофонту. Он провел со спартанцами много лет и даже участвовал вместе с ними в военных кампаниях. Ксенофонт был большим поклонником военной системы спартанцев, и его труды изобилуют фактами, касающимися ее. Труды Ксенофонта позволяют нам увидеть армию спартанцев такой, какой она была в конце V в. до н.э., а поскольку Спарта являлась государством очень консервативным, большая часть его описаний верна и для начала того века.

Государство в Спарте регулировало все. Спартанцы были воинами и, по закону, не могли заниматься ничем другим. Земля в Спарте была поделена между хозяйствами, в которых работали илоты. Хозяйства принадлежали государству, и каждый спартанец получал все необходимое с одного из них. Такая система позволяла спартанцам посвящать все свое время воинскому искусству. Спартанское общество было чрезвычайно замкнутым и самодостаточным. Причина этого заключалась в том, что спартанцы изначально являлись воинами, победившими и обратившими в рабство илотов, число которых значительно превосходило их собственное. Для того чтобы сохранить свое положение, всем спартанцам приходилось всю жизнь оставаться воинами, способными при необходимости усмирить илотов.

Воспитание спартанского мальчика

Государство регулировало буквально все в жизни спартанца. Даже будущим матерям приходилось выполнять многочисленные физические упражнения для того, чтобы их дети рождались здоровыми; слабых или имевших физические недостатки младенцев убивали.

В возрасте семи лет мальчиков забирали у матерей, обрезали им волосы и объединяли в группы. Дети жили, ели и спали вместе и обучались у одного наставника.

Спартанцы не доверяли воспитание своих детей наемным учителям — для этого они выбирали какого-нибудь взрослого и опытного гражданина. Академическое образование было минимальным, основной упор делался на дисциплину и физические упражнения. Дети обычно бегали босыми и без одежды, а пища их была простой и достаточно скудной для того, чтобы поощрять воровство. Хотя их наказывали, если они попадались, наказание было именно за нерасторопность, а не за кражу. Таким образом их учили терпеть голод и добывать себе пропитание.

С двенадцати лет дисциплина ужесточалась. Поскольку считалось, что мальчики в этом возрасте очень непослушны, их постоянно загружали тяжелой работой и непрестанными физическими упражнениями. Как и в детстве, им запрещали надевать что-либо под тунику, которая служила им одеждой и зимой, и летом.

Драки поощрялись как среди детей, так и среди взрослых, однако они никогда не должны были происходить в гневе. Драка обязана была прекратиться по приказу другого гражданина. Хорошей иллюстрацией к этому может служить рассказ о мальчике, отец которого выпорол его не за драку, а за жалобу на то, что другой мальчик его ударил.

Единственной добродетелью у спартанцев была храбрость, а величайшим пороком — трусость. Убитых в сражении несли домой на их щитах. Неудобный щит был обычно первой вещью, от которой стремился избавиться убегающий с поля битвы гоплит, поэтому спартанки, провожавшие на битву своих сыновей, желали им вернуться «со щитом или на щите».

Юноша считался взрослым в двадцать лет, когда он становился пригодным к несению военной службы. Наиболее подходящих отбирали в армию, а остальные считались годными к несению внутренней службы. Из них же могли набирать пополнение. Поскольку армия спартанцев была организована по возрастным группам, молодые люди продолжали жить и упражняться вместе; даже женатый спартанец жил и питался в казарме, отдельно от своей жены. Такое разделение мужей и жен способствовало развитию гомосексуальных отношений.

Спартанская армия

В трактате «Государственное устройство лакедемонян» Ксенофонт подробно рассказывает о том, как была организована спартанская армия в его время, то есть примерно в начале IV в. до н.э. К сожалению, второй источник информации об армии спартанцев, а именно рассказ Фукидида о первой битве при Мантинее, совсем не так хорош. Фукидид честно признавался, что испытывал большие затруднения, пытаясь выяснить хоть что-нибудь об устройстве их армии, и поэтому, возможно, он попытался воссоздать картину, используя все известные ему факты — зачастую смеши вая информацию древнюю и современную. Рассказ Ксенофонта — это свидетельство очевидца, и ему следует отдать предпочтение.

Все мужчины в возрасте от 20 до 60 лет были обязаны служить в армии. Вооружены спартанские гоплиты были точно так же, как и остальные греки, но их легко было отличить по красным плащам, которые были обязательной частью одеяния. Такой красный плащ стал символом спартанского воина.

Во времена Ксенофонта спартанский лох состоял из 144 человек, которые делились на четыре эномотии по 36 воинов в каждой. Все, что изменилось, — это число людей в эномотии; их стало в полтора раза больше, так что обычная глубина фаланги возросла с восьми шеренг до двенадцати. В то время вообще появилась тенденция к более глубоким фалангам — возможно, из-за подъема Фив, где количество шеренг было значительно больше. В целом же можно с большой долей уверенности сказать, что вплоть до конца V в. до н.э. спартанцы придерживались «архаического лоха», при котором количество шеренг равнялось восьми.

Спартанская армия была организована таким образом, что каждая ее единица, неважно, сколь малая, имела своего командира и, возможно, еще и командира заднего ряда. Каких-то привилегий у таких начальников, урагов, скорее всего не было, и весь задний ряд фаланги мог состоять из них. Каждая эномотия делилась на три ряда и соответственно на шесть полурядов. Лучший воин в каждом ряду и полуряду был его командиром, а второй после него — урагом. Эномотии объединялись в «полусотни», пентекостии (pentekostia), и у каждой имелся свой собственный командир — пентеконтер (pentekonter). Две полусотни составляли лох — самую мелкую тактическую единицу фаланги, командовал которой лохаг. Вся спартанская армия делилась на шесть частей, которые назывались морами (тога) и состояли из четырех лохов каждая. Командир моры именовался полемарх (polemarch). В фаланге все старшие командиры и командиры рядов стояли скорее всего в первой шеренге. Эномотархи, пентеконтеры и лохаги обычно занимали место во главе правого ряда той боевой единицы, которой командовали.

К каждой море была приписана конница. Отряд, который также назывался мора, состоял примерно из 60 всадников. Появились такие конные отряды не сразу, они возникли во время Пелопоннесской войны, ближе к концу V в.

В состав первой моры входили гиппеи. Так назывались 300 лучших гоплитов спартанской армии. Их выбирали из мужчин, находившихся в расцвете сил.

Каждый год эфоры избирали трех человек, гиппагретов, чьей обязанностью было найти по сотне человек для того, чтобы сделать их гиппеями. Они находились на правом крыле армии и служили телохранителями царя. Возможно, что гиппеем мог стать только тот, у кого были сыновья, ибо спартанцы относились с пренебрежением к тем, кто не исполнил свой долг и не произвел на свет следующее поколение гоплитов. Это может объяснить слова Геродота об отряде спартанцев, имевших сыновей, которые есть в его рассказе о битве при Фермопилах.

Спарта во времена Геродота

Вполне вероятно, что спартанская армия претерпела две реорганизации — одну во времена Ксенофонта, в начале IV в., а другую — примерно лет на пятьдесят раньше. Мы практически ничего не знаем о том, как выглядела их армия до этой, первой реорганизации. У Геродота изредка встречается слово «лох» (lochos), тогда как слово «мора» (тога) начисто отсутствует; к тому же в античных источниках постоянно говорится о том, что в армии спартанцев было пять лохов. Все это позволяет предположить, что в начале V в. до н.э. спартанская армия действительно состояла из пяти огромных лохов. Вполне возможно, что более мелкая единица также называлась лох — само слово означает просто группу людей, отряд и никак не отражает обязательное число людей в нем. Похожим образом смешивались значения и при использовании слова «таксис» (taxis), которое во времена Ксенофонта могло значить любую боевую единицу, большую, чем один лох.

Возможно, что эти «большие» лохи состояли из представителей пяти территориальных единиц Спарты, тех деревень, которые изначально входили в ее состав. В древности каждая деревня должна была выставлять один лох; постепенно, по мере роста селений, количество людей в лохе возрастало, но название оставалось прежним. Лохаги, командиры этих лохов, превращались, таким образом, в значительно более важных лиц, чем подразумевало наименование их должности. В битве при Платее, в 479 г., каждый из пяти лохагов командовал, должно быть, тысячей человек. Это объясняет, почему лохаг Амомфарет считал себя вправе оспаривать приказ своего верховного военачальника, Павсания, — при обычном стечении обстоятельств Амомфарет непременно присутствовал бы на военном совете. Несомненно, такое разделение сохранялось и позднее.

Примерно с VII в. до н.э. население Спарты неуклонно уменьшалось. Между VII и началом V в. ее армия из девятитысячной превратилась в восьмитысячную, а еще сотню лет спустя насчитывала всего около четырех тысяч человек, причем спартиаты составляли всего около тысячи воинов. Для того чтобы укрепить силы, в армию допустили вольноотпущенных илотов и периэков. Такое резкое уменьшение численности населения, должно быть, и оказалось причиной последовавших изменений.

Молодые воины во времена Ксенофонта

Ксенофонт утверждает, что нет нужды учить человека пользоваться оружием. Работа щитом и копьем так же естественна, как привычка отражать удары в драке левой рукой, а наносить — правой. Может быть, это и верно. Сила фаланги основывалась не на умении отдельных воинов, а на их хорошо отлаженных совместных действиях. Ксенофонт, очевидно, полагал, что все, что необходимо воину — это навык в использовании копья и щита, который, разумеется, приобретали, устраивая учебные сражения. Кроме того, любой спартанский мальчик наверняка во время игр воображал себя солдатом и таким образом учился своему будущему ремеслу.

Как бы то ни было, гоплитов наверняка обучали основным движениям. Существует предположение, что позы, в которых чаще всего изображаются воины в греческом искусстве, именно эти основные движения и представляют.

1. Когда гоплит стоял «вольно», его копье опиралось о землю, а щит стоял у бедра. Иногда гоплиты оставались в таком же положении и перед лицом врага—в знак презрения к нему.

2. Когда звучала команда «смирно», копье поднимали к правому плечу, а щит — так, чтобы он закрывал торс.

3. Из этого положения гоплит мог выйти в боевую позицию, вынося копье вперед, покуда его правая рука не вытягивалась, а оружие не вставало параллельно земле на уровне бедра. Это было положение для удара снизу, от пояса, в котором гоплиты шли в битву. В сомкнутом строю это движение исполнить невозможно, поскольку для того, чтобы нанести такой удар в грудь противника, следовало бы приоткрыть стену щитов. К тому же при нанесении такого удара от пояса существовала опасность поранить подтоком копья следующего в своем ряду.

4. Нормальная позиция для нанесения удара выглядела так: копье поднимали над правым плечом и били вниз, слегка под углом, сквозь узкую щель между верхними сторонами собственного щита и щита соседа справа. Угол наклона должен был быть таков, чтобы не задеть следующего в ряду. Занять эту позицию из положения 2 было бы невозможно, поскольку тогда копье оказалось бы смотрящим подтоком вперед. Невозможно перейти в нее и из положения 3, если копье длинное. Для того чтобы исполнить это движение, надо было поднять копье над правым плечом и поменять хват, что было довольно трудно исполнить, стоя в строю. Опытный солдат всегда смог бы узнать, как обучена армия, по степени точности, с какой исполнялось движение.

Обучение начинали с того, что новобранцев учили маршировать колонной по одному, следуя за командиром. Молодым спартанцам, которые впитывали традиции родного города с молоком матери, требовалось, наверное, только «придать форму» в процессе занятий. Все приказы отдавались голосом, а выполнялись по сигналу трубы. Ксенофонт красочно описывает, как некий таксиарх пытался обучить новобранцев, очевидно, не спартанцев, двигаться единым строем. Он выстроил их за лохагом и затем отдал команду идти вперед. Не дождавшись сигнала трубы, человек, стоявший позади лохага, сделал шаг и обогнал его. Таксиарх с похвальным терпением объяснил неучу, что приказ относился не к нему одному, а ко всем. Он велел новобранцу вернуться в строй и снова отдал команду. На этот раз лохага обогнали все. Когда новобранцы были обучены ходить шеренгой, им показывали, каким образом перестраиваться в ряды различной длины. Допустим, что эномотия из 36 человек выстроилась в один ряд. Они пересчитываются; первый в ряду, эномотарх, отдает приказы всему ряду; тринадцатый человек командует людьми с номера 14 до номера 24, а номер двадцать пятый приказывает номерам с 26 по 36. По команде перестроиться в колонну по три, номера с 1 по 12 остаются на месте, а номера 13 и 25 приказывают своим людям встать слева от них так, чтобы получилась колонна в три человека в ширину и двенадцать в глубину. По второму приказу задняя половина каждого отделения продвигается вдоль передней половины так, чтобы сформировать квадрат в шесть человек в ширину и шесть в глубину. Ряды можно было разомкнуть, и тогда расстояние между ними составляло два шага, а можно было соединить, и тогда оно равнялось одному шагу Поскольку никакой разметки не существовало, это упражнение можно было исполнить на практике, только если командиры отделений командовали своим людям повернуться налево, затем пройти вперед на необходимое расстояние от первого отделения, затем повернуть направо и идти вперед, покуда командиры не поравняются с эномотархом. Подтягивание вперед второй половины каждой колонны использовалось так же, как самый простой способ образовать сомкнутый строй.

Упражнение становилось несколько сложнее, если приходилось иметь дело с целым лохом, состоявшим из четырех эномотий. На схеме показано, как эти эномотии, уже перестроенные в колонны по три, образуют квадрат двенадцать на двенадцать человек. Если воины становились разомкнутым строем, то вторую половину каждой колонны можно было продвинуть вперед для того, чтобы образовать сомкнутую фалангу из шести рядов по двадцать четыре воина в каждом.

Для того чтобы перестроиться в колонну, фаланга делала поворот кругом, и ураг последнего отделения, который теперь оказывался в правом конце фаланги, начинал движение. Остальные следовали за ним в установленном порядке.

Ксенофонт рассказывает, как таксиарх обучал своих людей этим маневрам, заставляя их идти обедать фалангой, а затем выстраивая в один ряд, который вел лохаг с правого фланга. Покончив с едой, воины должны были уйти в обратном порядке — колонной по одному под предводительством левофлангового урага, а затем снова построиться фалангой так, чтобы впереди были вторые половины каждого ряда. Такое построение применялось при отступлении.

Новобранцы были готовы занять свое место в строю сразу после завершения начального курса обучения. Так как в спартанскую армию призывали по возрасту, новобранцы каждого года, должно быть, образовывали отдельную часть. Маловероятно, чтобы их призывали по возрасту, а затем распределяли по разным отрядам. Целиком все боевые единицы собирались, только если звучал приказ к мобилизации. Во времена Ксенофонта армия состояла примерно из четырех тысяч человек. Поскольку служили в ней 40 лет, текучесть должна была составить примерно 100 человек в год. Сделав поправку на гибель в сражениях или от других причин, можно вычислить, что каждый год примерно 50 ветеранов уходили со службы, а значит, получается, что ежегодно требовалось около двухсот новобранцев. Видимо, для того чтобы освободить место для молодых воинов, одну эномотию в каждой море распускали, оставляя только командиров, старших колонн и урагов. Освободившееся место занимали примерно 180 лучших новобранцев; остальные новички попадали в конницу. Воины распущенной эномотии могли использоваться для усиления других эномотии. Новосформированная боевая единица занимала сначала наименее почетное место на левом фланге моры и, став частью основных сил, могла принимать участие в полновесных учебных маневрах. В их ходе новобранцы учились использовать свои умения, работая вместе с тремя другими лохами, которые составляли их мору.

Теперь они снова учились перестраиваться из маршевой колонны в фалангу, но делали это более сложным образом. Следуя по трое в ряд, первый лох останавливался, а все остальные поворачивали налево. Как только лохаг, которому следовало находиться во главе правого ряда, пересекал линию левого ряда, он, должно быть, начинал отсчитывать шаги так, чтобы занять правильное положение для поворота направо и последующего выравнивания линии с первым лохом. Развертывание отдельных лохов проходило по принципу, который новички выучили в самом начале своих занятий. Для того чтобы образовать открытый строй глубиной в 12 шеренг, задний лох должен был отсчитать 70 шагов налево. Полная мора образовывала фронт из 48 человек, которые растягивались на 94 шага. Еще новичкам приходилось учиться разворачиваться в боевой строй из походной колонны и уметь обращать его налево или направо. Для этого каждому лоху, включая на этот раз и первый, нужно было остановиться, повернуться направо или налево, а уже затем развернуться в фалангу.

Помимо этого, новобранцам приходилось учиться совершать обходные маневры — например, выдвигать вперед фланги, охватывая подразделение противника. Эти передвижения часто упоминаются при описании различных древних сражений, но они представляют собой немалую проблему, поскольку тогда фаланга не сможет разворачиваться. По счастью, Ксенофонт подробно рассказывает об этом маневре при описании вымышленной битвы при Фимбраре, причем в его описании такой маневр совершают оба крыла, хотя обычно его проводило только одно из них. Итак, вся армия выстроилась фалангой. По сигналу трубы оба крыла сворачивают строй в походную колонну и начинают отодвигаться от центрального ядра. На определенном расстоянии они поворачиваются и, колонной же, начинают продвигаться вперед по направлению к противнику. Когда оба крыла закончили эту часть маневра и, подобно рогам, устремились вперед, продвигаться начинает и центр армии. Сравнявшись с противником, атакующие фланги разворачиваются внутрь, лицом к врагу, и вступают в бой. В случае, если противник успевал предугадать продвижения нападающей армии, такой маневр мог оказаться чрезвычайно опасным.

Источник:

Коннолли П. Греция и Рим. Энциклопедия военной истории. «Эксмо-Пресс». Москва, 2000.
Перевод: С. Лопухова, А. Хромова.

0

3

Рис. 1
«Архаический лох» (lochos) — так могла выглядеть, в гипотезе, наиболее ранняя модель фаланги, из которой потом развились все остальные. Она была составлена из четырех эномотий (enomotia), каждая из которых включала три ряда по восемь человек и помещавшегося позади старшего воина, который назывался ouragos, «ураг». На рисунке он обозначен буквой У.

http://s46.radikal.ru/i114/0902/ea/58588404e0df.jpg

Рис. 2
Этот рисунок, который изображает идущих в бой гоплитов, взят с коринфской вазы VII в. до н.э., обнаруженной в Чиги в Этрурии. На помещенной ниже картинке изображен гоплит VI в. до н.э. — таким, каким позволяют реконструировать его облик археологические находки.

http://s60.radikal.ru/i167/0902/c1/212c54eccbc7.jpg

Рис. 3
Организация армии спартанцев во времена Ксенофонта (начало IV в. до н.э.).
1 — самая мелкая единица спартанской армии — эномотия. Она состояла из трех рядов по двенадцать человек или из шести полурядов из шести воинов в каждом. Командовал ими эномотарх. Две эномотии образовывали пентекостию, которой командовал пентеконтер.
2 — лох, основная единица фаланги. Он был составлен из двух пентекостий, или четырех эномотии. Командовал этой единицей лохаг (lochagos).
3 — мора образовывалась из четырех лохов (576 человек), и командовал ею полемарх.
Вся спартанская армия состояла из шести мор и подчинялась царю.
Условные обозначения:
А — лохаг, П — пентеконтер, Э — эномотарх.

http://s56.radikal.ru/i153/0902/e8/862b119a71d2.jpg

Рис. 4
Изумительная бронзовая статуэтка конца VI в., изображающая снаряженного для битвы спартанского воина, закутанного в воинский плащ. Поперечный гребень на его шлеме может быть знаком ранга. «Атенеум» Водсворта. Хартфорд, штат Коннектикут.

http://i065.radikal.ru/0902/a0/ed6e84ac6ffe.jpg

Рис. 5
Гоплит IV в. до н.э., который упражняется с оружием. Все эти движения гипотетичны и основаны на тех позах, в которых чаще всего изображены воины на греческих вазах.
1. «Вольно» — гоплит опускал щит на землю
и прислонял его к ноге. Копье также опиралось о землю. Иногда такое положение служило знаком презрения к противнику.
2. «Смирно» — гоплит поднимает щит и копье, чуть наклоняя его вперед.
3. Положение для удара снизу, от пояса; так гоплит шел в битву.
4. Позиция для удара копьем сверху.

http://s42.radikal.ru/i096/0902/8b/49825b25a106.jpg

Рис. 6 Спартанские эномотия и лох
1. Спартанская эномотия, выстроенная сначала в колонну по одному, формирует строй по три, а затем по шесть воинов в ряд.
2. Лох, то есть четыре эномотии, которые построены в колонну по три, формирует фалангу глубиной в двенадцать шеренг.

http://i078.radikal.ru/0902/dd/5ce403da71ab.jpg

0

4

Фаланга на поле боя

Мобилизация

Когда возникала необходимость собрать армию, эфоры называли те возрастные группы, которые подлежали призыву, причем призыв этот затрагивал не только солдат, но и строителей, и ремесленников. Регулировалось буквально все: так, если военные действия должны были продлиться более 15 дней, каждый воин был обязан иметь припасов на двадцать дней. До истечения этого срока им запрещалось покупать какие-либо продукты у торговцев. Каждого спартанца сопровождал илот, который должен был нести имущество воина. Должно быть, пища илота также включалась в это необходимое количество продовольствия. Основу рациона составлял, вероятно, ячмень, которого на двоих на двадцать дней требовалось примерно 11 галлонов, то есть около 49,5 литра. Кроме ячменя, воины ели сыр, лук и соленое мясо. В начале похода гоплитам разрешалось взять с собой небольшое количество вина. Делалось это для того, чтобы переход с вина на воду был не столь резким и болезненным. Носили пищу в заплечном мешке, который изрядно пах луком.

Пища у спартанцев была очень простой не только во время военных кампаний, но и во времена мира. Она была одинаковой для всех, включая высших военачальников и самого царя. Однажды, когда союзники приготовили пир для спартанской армии, царь приказал отдать все лакомства илотам. Когда Ксенофонт участвовал в неудачном походе Кира Младшего в Азию, случилось так, что у греческих наемников не хватило денег, чтобы заплатить за зерно, поскольку запросили за него слишком много. Грекам пришлось питаться одним мясом, которое так и не смогло заменить им привычный злаковый рацион, хотя в небольшом количестве всегда вносило в него приятное разнообразие. Эта история позволяет нам вспомнить другого полководца древности — римского военачальника Корбулона. Однажды он был вынужден поступить таким же образом, что заставило некоторых комментаторов ошибочно предположить, будто римские солдаты обычно вообще не ели мяса. Ячмень обычно мололи заранее, чтобы не нуждаться в ручных мельницах непосредственно на марше. Их находили в том месте, куда войско приходило, чтобы пополнить запасы продовольствия.

Воинам приходилось нести постельные принадлежности, количество которых сводилось к минимуму настолько, что их иногда прикрепляли для переноски прямо к щиту, а также некоторое количество одежды. Шатров у них с собой не было, поэтому они устраивались на ночлег как могли — иногда просто у костра, а иногда выстроив себе шалаш.

Эфоры решали также, какое количество повозок и вьючных животных необходимо для обоза, который находился под командованием отдельного начальника. Каждой повозке полагалось иметь лопату и мотыгу, а на каждое вьючное животное приходился топор и серп. Эти инструменты предназначались для набранных из легкой пехоты людей, чьей функцией была расчистка пути для повозок обоза. Среди снаряжения, которое вез с собой обоз, были медицинские припасы, запасные ремни, точила для заточки оружия, приспособления для обработки копейных древков и запасное дерево для текущего ремонта повозок вместе со всем необходимым плотницким инструментом. Командиры несли ответственность за снаряжение своих людей.

Среди сопровождавших поход ремесленников были кузнецы, плотники, кожевенники — все призывного возраста. Они не являлись боевой силой, но составляли неотъемлемую часть войска.

На марше

Перед выходом армии спартанцев из дома в поход царь приносил жертву. Если знамения были удачными, то специальный человек брал огонь с алтаря и нес его впереди армии, покуда та не доходила до границ Лаконии. Там царь вновь приносил жертву и, если знамения были по-прежнему благоприятными, брал огонь уже с этого алтаря и вел войско вперед. Такой огонь никогда не гасили. Похоже, что большую часть жертв, которые могли потребоваться в ходе кампании, армия брала с собой.

На марше впереди армии спартанцев шли конница и скириты. Они веером разворачивались впереди колонны. Скиритами называли суровых горцев с северных границ Лакедемона. Они были вооружены и использовались в основном как разведчики и передовые. Конечно, Ксенофонт описывал все так, как это было в его время; в период греко-персидских войн у южных греков конницы не было и обязанности конницы исполнялись исключительно скиритами. За конницей следовал обоз, а за ним шли пехотинцы, подгоняя всех отстающих в обозе.

В первый день войско проходило совсем небольшое расстояние — для того чтобы можно было, при необходимости, вернуться за чем-нибудь забытым. Приказы на марше подавались не трубой, а рогом. Сигналы эти большей частью касались разбивки лагеря, движения вперед и остановок на отдых. Однако команда «подъем» утром отдавалась при помощи трубы. Если армии нужно было пройти по ущелью, то вся она делилась на две колонны, а обоз размещали между ними для того, чтобы защитить его от возможного нападения. Каждая мора сопровождала, по возможности, свое собственное имущество. Эта практика приводила к тому, что солдаты охотнее расчищали путь повозкам, а когда приходило время остановиться, у них все оказывалось под рукой. Если на войско нападали в тот момент, когда оно шло через теснину, то каждый лох разворачивался лицом к угрозе. Если местность была неровная, то они могли продолжать идти вперед в том же порядке, образуя промежутки между лохами. Если же рельеф позволял, то армия разворачивалась в фалангу.

Когда азиатский поход Кира Младшего внезапно прервался, Ксенофонту и десяти тысячам греческих наемников, которые служили вместе с ним, пришлось отступить. Этот поход — тысяча триста километров вдоль Тигра, через горы Армении к Черному морю — можно назвать одним из самых крупных событий в военной истории. Ксенофонт подробно описал его в своем «Анабасисе».

Для того чтобы защитить себя от нападения со всех сторон, наемники выстроились открытым квадратом. Античные источники часто упоминают этот вид построения. Им, например, воспользовался Никий, когда отступал из-под Сиракуз. Но только Ксенофонт взял на себя труд описать его.

Итак, армия разделилась на четыре части — два подразделения шли колонной по флангам, а две оставшиеся двигались фалангой позади и впереди. В центре находился обоз, легковооруженные воины и все, кто не сражался.

Каждый лох становился так, чтобы люди могли двигаться в один ряд там, где дорога была узкой, и становиться в колонну по нескольку человек там, где местность была достаточно открытой. Именно такие перестроения более всего демонстрировали пользу изначальной выучки — благодаря ей целый лох мог свободно передвинуться вперед или назад, так что квадрат войска спокойно сужался или растягивался в зависимости от необходимости.

Наткнувшись на противника, армия обычно останавливалась. В отличие от римлян греки никогда не придавали особого значения преимуществам укрепленного лагеря. Ксенофонт говорит, что лагерь спартанцев был круглым, из чего можно сделать вывод, что все части армии образовывали периметр в виде круга, а в середину помещали обоз и его сопровождение. Такой лагерь не был даже окружен рвом. Часто его вид приспосабливался к окружавшему рельефу, поэтому не следует принимать слова Ксенофонта относительно круга слишком буквально. Днем на господствовавшие над местностью высоты отправлялись конные разъезды, ночью же там дежурили скириты. Без сомнения, до появления конницы скириты осуществляли эту работу и в дневное время. Смысл использования всадников заключался в основном в том, что они могли быстрее доставить информацию. Ночью выставлялись и дополнительные заставы, контролировавшие подходы к лагерю.

Единственное подробное описание армии на марше дает нам Ксенофонт, когда рассказывает о походе десяти тысяч наемников. Несмотря на постоянную угрозу атак противника, укрепленного лагеря не строили. Греческая армия полагалась на короткие вылазки для того, чтобы удержать противника на расстоянии. Ров и деревянный частокол строили, только если предполагалось длительное нахождение на какой-либо территории.

Небезынтересно отметить, что спартанцы боялись восстания рабов значительно больше, чем атаки противника, поэтому оружие охранялось гораздо тщательнее периметра лагеря.

Никаких санитарных сооружений в лагере не было, поэтому единственным требованием к воинам было отходить облегчаться подальше, дабы не оскорблять своих товарищей. Каждая мора устраивалась как отдельная единица, с четко очерченными границами. Каждый день — до завтрака и перед ужином — устраивались обязательные воинские упражнения. Заниматься все должны были только в пределах своей моры.

Царский шатер, вероятно, находился в центре лагеря или на каком-нибудь высоком месте. Вокруг него располагались командиры и все, в ком царь нуждался для руководства войском. Обычно их называли «стоящие у шатра». В этот список входили полемархи, гадатели, лекари и три спартиата, которые прислуживали царю. В непосредственной близости к царю находились и триста гиппеев-телохранителей. Еще там были две пифии, прорицательницы, которых можно было при необходимости отправить в Дельфы, чтобы посоветоваться с оракулом, флейтисты — они требовались во время жертвоприношения, которое совершал царь, а также вестники — они доставляли приказы по цепочке командиров в том случае, если личный контакт был невозможен, например, уже в ходе сражения. Вестников использовали также для передачи сообщений противнику — о времени и месте битвы зачастую принято было договариваться заранее, как при дуэли.

Каждое утро царь совершал жертвоприношение, на котором присутствовали полемархи, лохаги, пентеконтеры, командиры чужеземных отрядов и начальники обоза. Затем он отдавал приказы на день. В преддверии битвы гоплиты полировали щиты, готовили оружие и расчесывали свои длинные волосы. Геродот писал, что спартанцы делали это всегда, когда готовились подвергнуть свои жизни опасности.

Сражение

На следующее утро царь и все спартиаты увенчивали себя венками, а затем царь под звуки флейт приносил в жертву козу непосредственно перед лицом противника. Гадатели, без которых ни один греческий полководец не отправился бы на войну, изучали знамения и давали царю совет, следует ли тому отправляться на битву. Ни один благочестивый военачальник не решился бы начать сражение при неблагоприятных знамениях. В битве при Платее Павсаний, как известно, отказывался вступить в бой, несмотря на то что персы атаковали его людей, а Ксенофонт легко признает, что он вряд ли бы стал даже собирать своих воинов, если бы знамения были плохими, даже перед лицом угрожавшего им голода. Разумеется, что знамения часто толковались в угоду полководцу. Если он затем начинал сражение и выигрывал его, гадателям легко было сказать, что знамения указывали на победу; если же битва оказывалась проигранной, было не менее легко сослаться на недостаточное уважение полководца к богам.

Если все благоприятствовало началу сражения, спартиаты шли завтракать, а затем занимали свое место в фаланге, все еще украшенные венками.

План битвы обсуждался на военном совете, в котором принимали участие царь и полемархи. Во времена греко-персидских войн в состав совета, вероятно, включались еще и пять лохагов — на это указывают действия лохага Амомфарета, который отказался отступать при Платее. Во время ссоры с Павсанием он утверждал, что с ним не посоветовались по поводу отступления, а сделать это следовало бы.

Царь отдавал приказы полемархам, а те передавали их своим лохагам. Последние, в свою очередь, доводили приказы до сведения пентеконтеров, а уже через них — до эномотархов. Эномотархи отдавали распоряжения людям своих отрядов.

Солдат, до которого доходил приказ, должен был передать его тем воинам, которых он знал лично. Когда все распоряжения были отданы, командиры занимали свои обычные места в первой шеренге фаланги — каждый на правом фланге подчиненной ему боевой единицы. Там они ожидали команду к наступлению, которую подавали сигналом трубы.

Затем царь передавал по рядам боевой клич, он прокатывался по шеренгам от воина к воину, а затем возвращался к правителю. После этого царь запевал традиционный пеан, который был призван повысить боевой дух гоплитов; пеан этот был известен как «Песнь Кастора». Звучали трубы, играли флейты, гоплиты выравнивали свои копья и начинали движение вперед, придерживаясь заданного флейтистами темпа. На ходу они также затягивали пеан, но, приблизившись к противнику, прекращали пение. Командиры, обращаясь к первой и второй шеренге, кричали: «Вперед, друзья! Вперед, храбрецы!» — и вдохновляли их броситься в битву вслед за ними. Те, кто находился в задних рядах, отвечали своим начальникам, призывая их храбро вести воинов в битву. Когда фаланга сближалась с противником, снова раздавались звуки трубы и гоплиты поднимали копья в боевую позицию над правым плечом. Теперь они обычно переходили на бег, и командир снова кричал: «Кто пойдет за нами? Кто храбрец? Кто первым сразит врага?» Воины повторяли эти слова подобно боевому кличу, надвигаясь на противника. Затем две фаланги с жутким грохотом, происходившим от удара щитами о щиты, сталкивались. Задние ряды напирали на передние и пытались дотянуться до врагов копьем через плечи стоявших перед ними воинов. Они пытались давить всем своим весом на фалангу противника и сдвинуть ее с места — в любом случае напиравшие задние ряды собственного войска очень этому способствовали. Когда какой-нибудь воин падал, его место в шеренге занимал следующий в ряду. Так они сражались, покуда враг не оказывался разбит.

Таково описание древнего сражения, которое сделано по материалам битв прошлого — выдуманным и настоящим. Конечно, оно слишком упрощенное — точнее, такое, каким оно могло бы быть в идеале. Подобные битвы могли происходить в том случае, если не случалось ничего неожиданного: например, как в битве при Платее, когда спартанцев атаковали до того, как они получили благоприятные знамения. То, что в сражении принимала участие не только первая шеренга, но и вторая, и последующие, может подтвердить замечание Кира по поводу выдуманной Ксенофонтом битвы при Фимбраре. Он говорит там, что фаланга была слишком глубока для того, чтобы воины могли дотянуться до врагов своим оружием.

Покуда фаланга сохраняла свой строй, с ней мало что могло случиться. Но если строй разбивался, а гоплиты поворачивали и обращались в бегство, бросив щиты, начиналось настоящее побоище. Спартанцы обычно не преследовали разгромленного противника. Когда царь решал, что победа одержана, вновь раздавался сигнал трубы и звучал сигнал к отходу. Затем они могли собрать убитых. Проигравшая сражение сторона обычно посылала к победителям вестника, в функции которого входило заключение перемирия для того, чтобы собрать трупы своих воинов. Такое перемирие служило формальным признанием поражения.

После победы иногда сооружали трофей, составленный из захваченного оружия и доспехов; его делали в форме человеческой фигуры и закрепляли на древесном стволе. Когда бывало одержано множество побед, в их честь сооружался постоянный памятник. Часть доспехов с соответствующими надписями посвящалась в святилища Олимпии или в Дельфы. Во времена Александра таким обычным подношением храму стали щиты.

Наемники

Греция — страна бедная, и почти с самого начала гоплиты предлагали свои услуги за плату. Наиболее ранние сведения о греческих наемниках относятся к VII — VI вв. до н.э. и происходят из Египта. Известно, что примерно в то же время они служили телохранителями у первых греческих тиранов. С подъемом Персии многие греки стали служить персидским правителям сначала в качестве телохранителей, а позднее как ударные войска.

Внутри Греции наемников стали использовать, только когда разгорелась война между Афинами и Спартой. Во времена этого конфликта их услугами пользовались обе стороны.

К концу этой долгой войны многие солдаты, которые не знали ничего другого, стали предлагать свою службу внаем. Одним из десяти тысяч подобных людей был и Ксенофонт, который нанялся к Киру Младшему, предпринявшему попытку захватить персидский трон. В то время использование наемников как внутри Греции, так и за ее пределами было обычным делом.

Во всех трех крупных сражениях Александра, которые он провел после того, как вторгся в Персию, ему противостояла в числе прочего и наемная греческая пехота.

Вспомогательные войска

Фаланга, которую поначалу рассматривали как совершенную и непобедимую силу, стала постепенно обнаруживать свои слабые места. Хотя она превосходила все, что существовало до нее (и потому была принята на вооружение всеми греческими полисами), фаланга была бесполезна на сильно пересеченной местности; ее невозможно было использовать среди холмов, против конницы или легковооруженных стрелков, использующих тактику партизанской войны. Афины нанимали скифских и критских лучников еще с VI в., но только греко-персидские войны заставили греческие государства всерьез задуматься о необходимости использовать легковооруженных воинов. Поначалу они отреагировали на эту необходимость довольно вяло. Геродот писал, что в битве при Платее принимали участие тридцать пять тысяч легковооруженных илотов и примерно столько же воинов из других вспомогательных отрядов, включая лучников, но персидская конница делала там буквально все, что хотела, атакуя фалангу и перерезая пути снабжения греческой армии.

Кажется невероятным, что ни в одной битве времен греко-персидской войны нет упоминаний ни об одном греческом всаднике! Вряд ли греки не знали, каков может быть результат атаки персидской конницы. Может быть, они полагались на то, что необходимое число всадников предоставит им Фессалия и Беотия, но когда эти области попали под власть персов, южные государства так и не попытались возместить утрату. Когда, несмотря на отсутствие конницы, они все-таки победили, полисы, вероятно, убедили себя в том, что всадники им не нужны. По-настоящему конницу и легкую пехоту стали использовать только во времена Пелопоннесской войны, во второй половине V в. до н.э.

Конница имела только легкое вооружение и никогда не была ударной силой; в трактате, посвященном верховой езде, Ксенофонт выдвигает аргументы в пользу применения всадниками легких дротиков вместо обычных копий.

Самым распространенным типом легковооруженного воина был пельтаст. Он получил такое название по легкому плетеному щиту, который назывался пельта. Согласно Аристотелю, у такого щита не было металлической кромки и обтягивался он козьей или овечьей шкурой. Аристотель утверждал, что щит был круглым, но в изобразительном искусстве его рисуют скорее серповидным. Изображения подобного щита есть у скифов, и очевидно, что он принадлежал к древнейшему типу, каким пользовались в восточной и центральной Европе. Фигуры, изображенные на позднемикенской Вазе Воинов, держат именно пельты. Иногда пельту изображают с одной ручкой в центре, а иногда с ручкой и скобой, как на щите у гоплитов. Последний вариант скорее всего придуман художниками, потому что он был определенно неудобен легковооруженному застрельщику, у которого не имелось защищавших его соседей. У пельты существовал также ремень для переноски. Ксенофонт рассказывает очень забавную историю о пельтастах, которые лезли через забор, закинув щиты на спину, зацепились этими ремнями и так и повисли. Впервые пельтасты появились во Фракии и потому носили принятую там одежду — узорчатый плащ, высокие башмаки и фригийский колпак. Это был головной убор из лисьей шкуры в форме колпака со свисающими на уши широкими кожаными лентами. Доспехов у пельтастов не было, и в случае опасности им приходилось полагаться только на свои ноги. Основным оружием пельтаста были дротики, а тактика состояла в том, чтобы выбежать вперед, метнуть дротик в противника и убежать прочь, покуда тот до них не добрался. Спартанцы пробовали справиться с пельтастами, высылая преследовать их своих самых молодых воинов.

Для крупных военных кампаний нанимали лучников и пращников. Стрелки из лука обычно были выходцами из Скифии или с Крита. Они применяли сложносоставные луки, сделанные из дерева, рога, кости и жил. Критский лук был сегментовидным, а скифский — двояковыгнутым. Известно, что дальность выстрела из последнего превышала 150 метров.

Пращники стали активно применяться начиная с V в. Самыми лучшими пращниками считались родосцы, которые легко перекрывали дальность полета стрелы. Максимальное расстояние, на которое они могли метнуть свой снаряд, приближалось к 350 метрам. Сам снаряд обычно делали из камня, глины или свинца, причем последний являлся наиболее эффективным. Сейчас находят буквально тысячи таких снарядов, а также формы для их отливки. Вес снаряда в целом варьировался от 20 до 50 граммов, но иногда попадаются более легкие или более тяжелые экземпляры. Самым тяжелым из известных снарядов пользовались на Ближнем Востоке, его вес равнялся 185 г. Если верить Диодору, то знаменитые балеарские пращники использовали камни весом в одну мину, т.е. 350 г. Корфманн в статье, посвященной праще, указывает, что диаметр такого камня должен быть примерно 6,3 см — чуть меньше теннисного мячика. Свинцовые снаряды, которые обычно имели сливовидную форму, могли причинять тяжелые ранения. Ксенофонт описывал случаи, когда такой снаряд входил в тело, и плоть за ним смыкалась.

Легковооруженные войска обычно использовались только в качестве вспомогательных сил, в основном как застрельщики. Главной задачей их была защита самой важной части армии — фаланги — от вражеской конницы и пращников. Легкую пехоту обычно ставили на фланги, но иногда размещали и позади фаланги. Оттуда они метали свои снаряды поверх голов гоплитов. Но действительно эффективным такой способ был только на неровной местности, когда пращников размещали на каком-нибудь косогоре, откуда стрелки могли видеть противника. В вымышленной битве при Фимбраре Кир разместил своих пельтастов позади фаланги, а за ними поставил лучников. Ураги стояли последними, позади их всех, и поддерживали порядок. Такие специализированные легковооруженные отряды метателей снарядов состояли, как правило, из наемников. Конницей же полисы обычно обеспечивали себя сами, зачастую усиливая ее фессалийскими всадниками. Спарта набирала пельтастов из числа илотов, а афинские легковооруженные отряды состояли из беднейших жителей города. Наемные отряды легких пехотинцев славились своим буйным поведением, но при надлежащей дисциплине и подготовке давали превосходные результаты.

В 390 г. до н.э. молодой афинский полководец Ификрат буквально разгромил спартанскую мору при помощи отряда хорошо обученных и дисциплинированных фракийских пельтастов. В сражении была убита почти половина моры. Это событие полностью изменило отношение греков к пельтастам, а Ификрату обеспечило место в военной истории. В 349 г. Афины даже выставили против Филиппа Македонского армию, которая целиком состояла из пельтастов, не считая приданного ей небольшого отряда конницы.

Тактика фиванцев

Ксенофонт умер примерно в 354 г. до н.э. Настоящей трагедией для истории развития греческого военного искусства стал тот факт, что он нигде не счел нужным описать ни тактику фиванцев, ни те изменения, что внес в нее Эпаминонд. Ксенофонт пытался показать, почему спартанцы проиграли битву при Левктре, но он нигде не объясняет, почему ее выиграли фиванцы. Они, без сомнения, оказали значительное влияние на развитие в дальнейшем македонского военного дела, но из-за недостатка свидетельств мы не можем сказать, в чем именно это влияние выражалось. Единственное, что мы можем сделать, — это положиться на немногие известные факты и попробовать сделать некоторые выводы.

Главное, в чем сходятся все античные источники: глубина фиванской фаланги была значительно больше принятой остальными греками. Например, в 424 г. в битве при Делии афиняне стояли в восемь шеренг, а фиванцы — в двадцать пять. В битве при Левктре, там, где они разбили спартанцев, глубина фиванской фаланги была 50 шеренг. Это чередование — 25 и 50 — почти наверняка свидетельствует о том, что они просто использовали эномотии или пентекостии, выстроенные в колонны по одному.

В состав фиванской армии входила привилегированная группа из трехсот отборных воинов, которая называлась Священный отряд. Первый раз название этой боевой единицы встречается при описании сражения при Делии в 424 г. Однако можно предположить, что «триста первых и лучших фиванцев», которые пали при Платее, также составляли Священный отряд. Вероятно, происхождение отряда восходит к очень ранним временам. Тогда он мог состоять из 150 воинов на колесницах и их возниц. В более позднюю эпоху классической Греции они стали гоплитами, которые были организованы в 12 эномотий по 25 человек каждая, как можно предположить, исходя из их числа. Воины Священного отряда были неукротимы в сражении, подобно спартанцам, и вполне могли бы потягаться с ними.

В 382 г. спартанцы обманом захватили крепость фиванцев Кадмею и поставили в ней своих воинов. С этого момента начался закат Спарты, потому что поступок спартанцев поднял дух патриотизма в жителях Фив на невиданную высоту. В 379 г. лакедемонян вышвырнули из крепости, и Спарта вступила в свою последнюю крупную войну.

В течение нескольких следующих лет фиванская армия, в основном благодаря влиянию Эпаминонда, превратилась в первоклассную, отлаженную боевую машину. Несомненно, Эпаминонда следует включить в число величайших тактиков мира. Более четырех веков в военном искусстве Греции доминировала фаланга. Все нововведения были ориентированы лишь на то, чтобы защитить фалангу, и судьба сражения обычно решалась именно ею. Покуда такое положение дел оставалось неизменным, Спарта побеждала. Эпаминонд постиг то, что до него ускользало от взора других тактиков: подобно армиям других греческих государств, спартанцы всегда ставили свои ударные войска на правом крыле. Именно оттуда черпало поддержку остальное войско. Из-за этого сильному правому крылу всегда противостояло слабое левое, и во время сражения фаланги имели обыкновение вращаться по кругу, против часовой стрелки. Тенденция усугублялась тем, что отдельные гоплиты в поисках лучшей защиты справа наклонялись в сторону щита своего правого соседа. Как результат, правое крыло одной армии зачастую заходило за левое крыло армии противника. Так случилось в битве при Мантинее.

Эпаминонд был убежден, что, если ему удастся опрокинуть ударные силы спартанцев на правом крыле, остальной части лакедемонской армии придет конец. Для этого он решил перевернуть свой боевой строй, разместив наиболее слабую часть собственного войска справа, напротив левого крыла спартанцев, и выставив всю фалангу «косым строем». При этом слабейшие части были оттянуты назад, а на левом фланге собраны сильнейшие бойцы, которых поддерживали отборная конница и Священный отряд.

Новая тактика Эпаминонда была подвергнута проверке в 371 г. в сражении при Левктре. Значительно усиленное правое крыло прошло сквозь спартанскую фалангу. Фиванцы уничтожили гиппеев и убили царя. Как и ожидалось, остальная часть спартанской армии сложилась подобно карточному домику. Такую же тактику применили и в битве при Мантинее в 362 г. до н.э. К большому сожалению для фиванцев, в этом сражении Эпаминонд бьи убит, а Фивы потеряли шанс обрести господство над Грецией.

Мы не знаем ничего конкретного о фиванских доспехах и оружии. Принимая во внимание указанную Ксенофонтом глубину фиванской фаланги, трудно представить какие-нибудь преимущества, которые могло дать им традиционно принятое оружие гоплитов. Я рискнул бы предположить в качестве пробной гипотезы, что фиванцы использовали более длинные копья, которые держали обеими руками. Так было проще использовать огромную массу нового боевого строя. Это предположение объясняет наличие длинных копий у возникшей позже македонской фаланги, поскольку трудно представить, чтобы такие копья состояли на вооружении недисциплинированной македонской пехоты, существовавшей до времен Филиппа II.

Следует принять во внимание еще одну вещь: так называемые беотийские щиты. Они представляли собой своего рода помесь дипилонского и аргивского щитов. Рисунок, помещенный на вазе, изображает его похожим на аргивский щит, но с двумя полукруглыми выемками, сделанными по краю щита рядом с ручкой. Ученые обычно отказываются признавать за этим щитом право на существование в реальности и считают его вымыслом художников, сделанным по мотивам древних щитов героической эпохи. Но справедлив ли этот подход? Несколько лет назад я экспериментировал с различными типами щитов, пытаясь выяснить, как именно держал свой щит копейщик. Я пробовал работать копьем, держа в левой руке аргивский щит, но из-за его выпуклой кромки и угла примерно в сорок пять градусов, появлявшегося между копьем и щитом, сжимать копье еще и левой рукой оказалось невозможно. Этого можно было бы добиться, если проделать выемку в крае щита — как раз так, как показано это на изображениях беотийского щита.

Источник:

Коннолли П. Греция и Рим. Энциклопедия военной истории. «Эксмо-Пресс». Москва, 2000.
Перевод: С. Лопухова, А. Хромова.

0

5

Рис. 1
Перестроение моры из колонны по три в фалангу глубиной в 12 шеренг. Каждый лох поворачивает налево и проходит нужное расстояние перед тем, как повернуть направо и выровняться по первому лоху. Эномотия разворачивается точно так же, как показано на предыдущем рисунке.

http://s41.radikal.ru/i092/0902/aa/c913eac276e5.jpg

Рис. 2
Спартанский гоплит в 500 г. до н.э. На воине коринфский шлем, который он опускал на лицо перед тем, как идти в битву, льняной панцирь и поножи, которые прикрывали колени. Гоплит вооружен длинным копьем и мечом, которым он обычно пользовался, только если ломалось копье. В жестко организованном военизированном государстве спартанцев все мужчины в возрасте от 20 до 60 лет были солдатами. Хотя вооружение спартанцев походило на вооружение остальных греков, отличительной чертой спартанских гоплитов были красные плащи. Они стали настоящим символом Спарты.

http://i032.radikal.ru/0902/3d/3694c5381d79.jpg

Рис. 3
1 – рисунок на афинской вазе, на котором показан ослик с вьюками, размещенными на деревянной раме. Примерно 475 г. до н.э. Бостонский музей изобразительных искусств.
2 – бронзовая фигурка вьючного ослика. Сбруя, возможно, сделана из прутьев. Происхождение неизвестно. Британский музей.

http://s46.radikal.ru/i113/0902/f7/d741a659e4a5.jpg

Рис. 4
Два гоплита и лучник готовятся выступить в поход. Один гоплит убирает в кожаный чехол свой аргивский щит. Сценка была изображена на вазе V в. до н.э., которую нашли в греческой колонии Пест в южной Италии. Музей Песта.

http://s58.radikal.ru/i159/0902/70/84bbb49ee628.jpg

Рис. 5
1 – армия, которая движется но марше оборонительным порядком. Передняя и задняя стороны квадрата идут фалангой, о боковые стороны движутся колонной. В центре размещали имущество и тех, кто не принимал участия в сражении.
2 – когда идти приходилось через теснины, лохи могли перестраиваться в колонны по четверо, двое или даже по одному — в зависимости от ширины дороги. Делали это они так, чтобы можно было затем быстро восстановить прежний строй.
3 – армия, которая проходит через ущелье в обычных условиях. Обоз находится в центре, а все войско движется колонной по обеим сторонам дороги. Позади, у входа в теснину, колонна выстроена фалангой и готова отразить атаку с фланга.

http://s53.radikal.ru/i139/0902/d3/1d9d04b54fea.jpg

Рис. 6
1 — изображения фракийцев, встречающиеся на греческих вазах. Пельтаст (слева), вооруженный двумя дротиками, и амазонка, одетая пельтастом (справа) — также с двумя дротиками и пельтой.
2—4 — различные типы фригийских колпаков, которые можно обнаружить в греческом искусстве. Изображение 2 — из храма Афайи на Эгине. Длинные наушники колпака подняты наверх и связаны на затылке.
5 — свинцовый снаряд с надписью «Получи».
6 — реконструкция облика фракийского пельтаста.

http://i069.radikal.ru/0902/f8/5fe11558e5f4.jpg

Реконструкция облика скифского лучника. Гоплит, натягивающий тетиву на скифском луке Рис. 7
1 — греческое изображение скифского лучника с блюла, которое находится в Британском музее.
2 — рисунок на вазе из Болоньи, изображающий гоплита, натягивающего тетиву на скифском луке.
3 и 4 — критский лук и стрела с греческой вазы в Лувре.
5 — реконструкция облика скифского лучника.
6 — скифское изображение лучника с золотой чаши, найденной в кургане Куль-Оба в Крыму. Натягивание тетивы на скифский лук было довольно сложной операцией.
7 — маленькое золотое изображение лука и футляра для лука и стрел (gorytus, «горит»), найденное в скифском могильнике.
8—11— разные типы наконечников для стрел, которые можно встретить но территории Греции. Они изображены здесь в половинном масштабе. Британский музей. Номер 9 — это скифский тип, а номер 11 — критский.

http://s41.radikal.ru/i092/0902/b3/319e0924f677.jpg

0

6

Греческие доспехи и оружие

Щит

В начале VIII в. в Греции существовало два основных типа щита: овальный, с выемками с обеих сторон — этот тип обычно называют дипилонским, по названию кладбища в Афинах, где нашли много изображений такого щита, — и круглый, с расположенной в центре ручкой. Дипилонский щит почти наверняка напрямую восходит к микенским щитам в форме восьмерки, изображения которых перестали появляться примерно после 1400 г. до н.э. Глиняная модель, которая показана на иллюстрации (слева), изображает как раз такой щит и была обнаружена на Дипилонском кладбище. Существует мнение, что эта позднейшая форма вообще не изображает реальный щит, а отражает образ щита «героической эпохи», который сложился в искусстве. На это есть два серьезных возражения: во-первых, древние художники всегда изображали исторических персонажей в костюме современной им самим эпохи; во-вторых, тот художник, который делал эту глиняную модель, точно знал, что именно он изображает, — очевидно, что это был плетеный щит с распорками по внутренней стороне. Невозможно поверить в то, что столь точное изображение могло продержаться более 600 лет, не превратившись во что-нибудь символическое — например, в нарисованный изнутри маленький крестик. Очевидно, что эта вещь скопирована с настоящего щита. Тот факт, что формой он значительно отличается от щита микенской эпохи, только свидетельствует о его аутентичности и говорит о наличии определенного развития. У более ранних щитов была, должно быть, усиленная кромка, которая позволяла им сохранять форму восьмерки, однако в щитах дипилонского типа форму диктовали распорки. Такие щиты стремились к ней вполне естественным образом, поскольку распорки необходимо было закреплять очень прочно, и концы их немного выпирали снаружи, образуя четыре видимые точки на внешней поверхности щита. Постоянное одинаковое давление на центральную точку распорок могло привести к тому, что щит слегка изгибался, образуя две полукруглые выемки по обеим сторонам. Все это может свидетельствовать о том, что в Афинах, которые сумели пережить войны периода темных веков и сохранить неразрывную связь с микенской эпохой, щиты в виде восьмерки могли пережить и микенскую эпоху, и темные века, последовавшие за ней.

Круглый щит с расположенной в центре ручкой, как и многие другие виды оружия позднемикенской эпохи, возможно, ведет свое происхождение из центральной Европы. Это подтверждается и находками на территории Италии. Впервые такие щиты появились в Греции в конце микенской эпохи, но главенствующим типом он стал после 1050 г. до н.э., когда на Пелопоннесе возникли поселения дорийцев. В Дельфах обнаружили два щита того же типа, но более позднего происхождения, датированных первой половиной VII в. Оба они выполнены из кованой бронзы, но представляют собой два отчетливо различающихся типа. У первого из них есть отчетливо видимая выпуклость в центре щита, в соответствующее которой углубление на внутренней стороне была «утоплена» ручка; у второго типа такой выпуклости нет совсем, а ручка, вероятно, крепилась сзади. Две дельфийские находки отражают дальнейшее развитие щита с центральной ручкой, но они уже устарели к моменту своего появления на свет, потому что с VIII века возник новый тип, который очень быстро вытеснил все предыдущие. Это был гоплитский, или аргивский, щит. Возможно, что он появился в процессе эволюции круглого щита с центральной ручкой, но археологические находки свидетельствуют о том, что, по крайней мере, в самом начале он сильно от него отличался. На самом деле их единственной общей чертой является круглая форма. Аргивский щит значительно более выпуклый, и у него усиленная кромка. Однако значительно важнее тот факт, что у нового щита была полностью изменена конструкция крепления. В центре щита находилась скоба, через которую просовывалась рука — так, чтобы щит оказался на предплечье. Собственно ручка представляла собой ремень, закрепленный рядом с краем. Воин держался за него для того, чтобы не дать щиту сползти с предплечья. Самые ранние отчетливые изображения аргивского щита можно встретить на керамике середины VII в., например, на вазе из Чиги. Там можно разглядеть все составные элементы щита нового типа, которые никак не прослеживаются у более ранних. Этот щит прикрывал гоплита от подбородка до колен и, как ничто другое, позволял держать четкий строй фаланги. Из-за того, что крепление щита находилось в середине, почти что половина его выступала за левый бок воина и при условии, что сосед слева находился вплотную, защищала его правый бок. Таким образом, он оказывался прикрытым в том месте, где щиты находили друг на друга. Одна из существенных проблем фаланги заключалась в том, что из-за этого ее могло клонить на правую сторону. В конце VI в., возможно, в результате персидского нашествия и из-за возрастания роли легких пехотинцев, вооруженных метательным оружием, к низу щита стали прикреплять своего рода кожаную привесь, которая должна была защищать ноги воина от дротиков и стрел.

Существовал обычай, что после битвы одержавший победу военачальник посвящал в какой-либо храм щит с соответствующей надписью. Множество таких щитов обнаружено в Олимпии. Размер их варьируется от 80 см до 1 м в диаметре. У некоторых из бронзы сделана вся внешняя сторона, тогда как другие имеют лишь бронзовую кромку. Все неметаллические части щитов не сохранились, но уцелело множество деталей с внутренней стороны — таких, как скобы для руки, например. Они были прибиты к деревянной основе щита гвоздями, которые затем загнули на передней стороне так, чтобы они не могли ослабнуть. Это не только убедительно говорит нам о толщине щита, но и рассказывает многое о том, как их изготовляли. Сначала из каких-нибудь твердых пород, например, дуба, делали деревянную основу щита. Затем к его внутренней стороне прикрепляли все необходимые детали, а гвозди, которые выходили на внешнюю сторону щита, отгибали и вбивали в дерево. Потом щит покрывали бронзой или бычьей кожей. Скоба бывала двух форм — широкая полоса с завернутым наверх краем  либо более узкая полоса, на которую делалась накладка из сыромятной кожи или войлока, расширявшая ее . Первый тип, как правило, более древний, а второй — более новый.

У нескольких щитов, найденных в Олимпии, все детали с внутренней стороны прикреплены непосредственно к внешней, выполненной из бронзы. Должно быть, их изготовили специально для посвящения в храм, потому что в битве они были бы бесполезны. Полагали, что эти щиты предназначались для того, чтобы удары отскакивали от них, но это противоречило бы основному смыслу фаланги, в котором каждый гоплит прикрывал незащищенный бок своего соседа, а не перенаправлял в него, например, летящие дротики.

В музее Ватикана есть замечательный образец аргивского щита. Скорее всего его обнаружили в этрусской гробнице, причем в очень хорошем состоянии, что дало возможность исследователям произвести абсолютно точную реконструкцию. У щита полностью уцелела бронзовая верхняя часть, сравнительно большое количество деревянной сердцевины и даже тонкая кожа, которой он был выстлан изнутри. На примере этого щита хорошо можно разглядеть те трудности, с которыми сталкивались древние мастера при установке бронзовой лицевой части на аргивском щите. Хотя ей, вероятно, придавали нужную форму перед тем, как закрепить на деревянной основе, край все равно требовалось затем загибать. Все трудности оружейников отчетливо видны на месте сгиба, где кромка набита изнутри деревянными плашками. В своем первоначальном виде щит должен был весить около 7 кг.

Деревянная основа аргивского щита была в центре всего в 0,5 см толщиной, поэтому внутрь часто закладывали дополнительную усиливающую пластину. Такие пластины можно видеть на рельефе из сокровищницы сифносцев в Дельфах или на вазе из Чиги.

У аргивского щита есть одна особенность, которая выяснилась после того, как была выполнена и опробована его модель, сделанная по ватиканскому образцу. Заключается эта особенность в том, что сильный изгиб деревянной части щита удобно подходит к левому плечу и позволяет переместить на него значительную часть веса. Это значит, что гоплит мог пройти значительное расстояние со щитом на изготовку, не перенапрягая при этом левую руку.

Как показывают рисунки на вазах, самой примечательной частью этих щитов были украшавшие их гербы и символы. Их разнообразие поистине бесконечно — геометрические рисунки, животные — настоящие и выдуманные, рыбы, крабы, птицы, конечности, вазы, якоря… Может быть, они служили отличительными знаками гоплитов, потому что при опущенном на лицо шлеме узнать их было невозможно. Позднее, примерно с конца V в., все эти мотивы сменились на буквы или символы, обозначавшие город гоплита. Лямбда, например, символизировала Спарту, т.е. Лакедемон, а дубинка — Фивы.

В Олимпии было обнаружено несколько экземпляров бронзовых украшений щита. Изображают они в основном мифических тварей — горгон, грифонов и т.п. — и были изготовлены скорее всего специально для посвящения в храм. В первом же настоящем сражении такие украшения были бы просто сметены, ибо там, как писал спартанский поэт Тиртей, «сходятся рати, щит закругленный на щит». Должно быть, на боевых щитах украшения рисовали красками.

Доспехи

В 1953 году в Аргосе, на Пелопоннесе, обнаружили захоронение, относившееся к VIII в. до н.э. Там нашли шлем и самый древний из известных на данный момент греческих панцирей. За этой находкой лежит пропасть в 7 веков, которая отделяет ее от относящегося к концу XV в. экземпляру, найденному в Дендре. О доспехах того периода нам ничего не известно.

Аргосский панцирь, как и его предшественники, состоит из двух половин: передней и задней. Обе половины схематически воспроизводят мускулатуру торса с выступающим кантом вокруг отверстий для рук, вдоль талии и бедер. Вокруг шеи, отверстий для рук и у бедер бронза закатана вперед по краю для того, чтобы усилить его. Наличие отступов в канте отчетливо показывает, что передний край панциря заходил на задний по бокам. На правой стороне передней пластины имеются два выступа в виде трубочек. Они заходили в соответствующие им пазы на задней стороне и соединялись при помощи двух штифтов (3), удерживая панцирь вместе до того момента, как его надевали. Обе половины соединялись двумя застежками в нижней части левой стороны — одна на передней половине панциря, а другая на задней. Под левой подмышкой и на бедре закатанный край был отогнут так, чтобы образовать паз, благодаря которому передняя часть удерживалась на месте (4). На плечах дело обстояло наоборот — там задняя пластина находила на переднюю; на месте они крепились двумя железными штырями, которые выходили из передней пластины и соответствовали отверстиям, сделанным в задней (5).

Полукруглая пластина, которая называется mitra, «митра» (термин, может быть, и неправильный, но его употребляют для удобства) могла подвешиваться на пояс и прикрывала живот. Большинство таких пластин было найдено на Крите, хотя есть и греческие экземпляры. Во Фракии их обнаружили вместе с более поздними разновидностями расширяющихся книзу панцирей, что означает, что они использовались вместе.

Во второй половине VI в. популярность расширяющихся книзу «колоколовидных» панцирей резко падает и их заменяют панцири из льна, которые стали общепринятыми для гоплитов. Однако первыми все же продолжали пользоваться, и они постепенно превратились в изящные «мускульные», или «анатомические», панцири, повторяющие анатомию человеческого торса. Хотя они и не были так популярны, как колоколовидные, возможно, из-за высокой стоимости, но продержались до самого конца римской эпохи тысячу лет спустя — они были частью формы старших офицеров. Новый панцирь делался двух типов — короткий, до талии, или длинный, прикрывающий область живота.

Панцири с рельефным изображением мускулов, или анатомические, обычно скреплялись по бокам, а иногда и на плечах при помощи петель, одна половина которых была на задней стороне, а другая — на передней. Обычно таких петель было шесть — по две на каждой стороне и по одной на плечах. Для того чтобы надеть панцирь, с одной половины (чаще с правой) и из плеч вытаскивали штифты, проходившие через обе части петли. Тогда он просто открывался, как это было и в более раннем варианте. Затем половины панциря соединяли и вставляли все вынутые штифты на место. На обеих сторонах от петли было по кольцу, которые предназначались для того, чтобы стягивать переднюю и заднюю части. На фрагменте панциря из Британского музея можно отчетливо разглядеть рядом с кольцом отпечаток пряжки, которая при помощи ремня, пропущенного через кольца, соединяла обе половины. На некоторых панцирях система петель вообще отсутствует, и соединяются они только при помощи колец и ремешков с пряжками.

На отдельных панцирях IV в. до н.э. ряд петель слева был очень длинный и проходил от подмышки до бедра; вставить штифт в такие петли, когда панцирь уже надет, невозможно. Следовательно, левую сторону на них скрепляли заранее. Хотя процесс развития анатомических панцирей можно проследить по изображениям на греческих вазах, большинство археологических находок было сделано на территории Италии.

В IV в. до н.э. длинный анатомический панцирь был приспособлен для нужд конницы. Его низ выгнули наружу впереди и сзади — так, чтобы в нем можно было сесть на лошадь. Подобный тип панциря можно увидеть на конной статуе Нония Бальбы Младшего из Геркуланума, которая находится сейчас в музее Неаполя. Все известные экземпляры этих панцирей происходят из южной Италии, и, возможно, следует предположить, что только здесь ими и пользовались. Однако у нас слишком мало материала для таких выводов, так что делать их пока не стоит. Льняными панцирями пользовались, вероятно, начиная с микенской эпохи, но только в конце VI в. они стали стандартной частью снаряжения гоплита. Льняной панцирь делался из нескольких слоев ткани, склеенных так, чтобы получилось что-то вроде толстой рубашки, примерно в 0,5 см толщиной. Панцирь доходил до бедер. Ниже пояса имелись разрезы, чтобы дать воину возможность наклоняться. Изнутри прикреплялся второй слой, тоже разрезанный на полоски (pteryges, птериги), закрывавший разрезы в верхнем слое. По фигуре панцирь не подгонялся — его просто обматывали вокруг туловища и скрепляли на левой стороне. П-образный фрагмент, который был прикреплен к спине, притягивали вперед для защиты плеч. На вазах можно увидеть множество сцен, показывающих, как эти прочные жесткие «лямки» сами возвращались назад, в исходное положение, если их отстегивали спереди.

Несколько лет назад я изготовил копию одного из таких панцирей. Его оказалось трудно надевать из-за жесткости, но, чуть попривыкнув к доспеху, можно было ощутить, что в нем легко и удобно двигаться. Зачастую такие доспехи делали из нескольких деталей, а птериги иногда могли отстегиваться. Хотя лен обеспечивал вполне надежную защиту, такие доспехи иногда усиливали чешуйками или пластинками. На некоторых поздних этрусских доспехах можно увидеть чешуйки вполне в ассирийском стиле. К числу существенных преимуществ льняного панциря можно отнести дешевизну, относительную гибкость и легкость. Та копия, что была мною изготовлена, не имела металлических чешуек и весила 3,6 кг, в то время как колоколовидный панцирь вместе с поддрспешником весил примерно 6 кг. Пользовались таким типом доспехов до III в. до н.э., когда в употребление вошла кольчуга.

Незадолго до Рождества 1977 года стало известно, что в Вергине, Македония, обнаружили царскую могилу, предположительно принадлежавшую Филиппу II.

В могиле, как сказали вначале, находился железный панцирь. Впервые услышав это сообщение, я представил себе анатомический панцирь, сделанный из железа. Однако на международном Конгрессе по античной археологии, который проходил в сентябре 1978 года в Лондоне, М. Андроникос, который вел раскопки могилы, впервые представил панцирь на обозрение общественности. К моему большому изумлению, он оказался переложенным на железные пластины льняным панцирем. Он был изготовлен из четырех пластин — передней, задней и двух боковых — и двух изогнутых плечевых фрагментов, которые закреплялись на спине. Панцирь был украшен инкрустацией в виде золотых полосок. Возможно, у него были птериги, изготовленные из кожи или иных гибких материалов. К сожалению, до настоящего момента не существует должного описания панциря, что вынуждает нас обходиться лишь его изображениями.

Поножи и наручи

Длинные поножи, или наголенники, вошли во всеобщее употребление в VII в. Вначале они защищали только нижнюю часть ноги, от колена до лодыжки, но затем стали прикрывать и само колено. В VII и VI вв. поножи часто были богато украшены, а более поздние варианты, как и анатомические панцири, воспроизводили форму мышц ноги. В Италии и в Греции уцелело множество экземпляров таких анатомических поножей. Мускулатура на более поздних поножах обычно выглядит менее стилизованной, чем на показанных здесь образцах VI в. В Греции поножи обычно надевались слегка разогнутыми, а затем зажимались по ноге, но в Италии их иногда привязывали к ней — на нескольких италийских образцах даже сохранились кольца, через которые проходил ремешок.

Обнаружено также достаточно большое количество специальных поножей, защищавших лодыжки и даже пятки. Это как раз те самые «поножи пышные», которые так любил описывать Гомер. Они обычно привязывались к ногам. Известно несколько экземпляров защитных доспехов для ног, которые подходили к сандалиям; они могли делаться цельными или же закрепляться за пальцы при помощи петель — для того, чтобы обеспечить большую подвижность. Хотя на скульптурных изображениях мы можем увидеть набедренники, известна только одна греческая находка этого рода — из Олимпии. На самом деле это скорее продолжение поножей и прикрывают они лишь нижнюю часть бедра. В искусстве их изображали доходящими до середины бедра.

Защитные доспехи для плеч и предплечий были обнаружены во время раскопок в Олимпии. Некоторые из них весьма пышно украшены. Защитные доспехи для плеч значительно превосходят по количеству находок наручи для нижней части руки. Вероятно, последними довольно редко пользовались, и их уж точно редко изображали.

Все защитные доспехи для конечностей подбивали кожей или тканью. У тех из них, что сделаны до середины VI в., подкладка закатана за край и там прошита. Преемственность в способе закрепления подкладки позволяет предположить наличие преемственности в изготовлении доспехов между микенским периодом и архаикой, а следовательно, можно предположить, что бронзовыми доспехами пользовались в темные века. Все виды защиты для рук и ног, за исключением поножей, вышли из употребления в конце VI в., да и поножи в эпоху классической Греции уже не пользовались такой популярностью, как раньше.

Шлем

Ученые много спорят о том, как следует называть различные типы шлемов. Спор этот не может ничего добавить к нашим знаниям греческой военной системы или к истории ее развития, поэтому здесь мы этот вопрос обсуждать не будем. Такие термины, как «иллирийский» или «аттический», будут использованы для того, чтобы обозначить определенный тип шлема, а не для того, чтобы указать на происхождение типа.

Существуют греческие шлемы нескольких форм, но создается впечатление, что все они восходят к двум прототипам — коническому (Kegelhelm) и архаичному коринфскому.

Кегельшлем (1) (термин пришел из немецкого языка и буквально обозначает его шишковидную, или кеглевидную, форму) является наиболее ранним шлемом железного века, обнаруженным до настоящего момента на территории Греции. Все такие шлемы состоят из пяти частей (не считая держателя для гребня). Тот экземпляр, что представлен на рисунке, был обнаружен вместе с доспехами в могиле геометрического периода в Аргосе. Конический шлем исчез в начале VII в., породив два новых типа — островной и иллирийский. Островной шлем (3) был популярен на Крите, где находят его многочисленные изображения. Показанный здесь фрагментарный экземпляр этого шлема — единственный, который удалось обнаружить до настоящего момента, — также происходит с Крита. Его изготовляли из двух частей (вместе с держателем для гребня), а затем соединяли заклепками. Каждая половинка образовывала одну сторону шлема.

Ранний иллирийский шлем (4), несомненно, восходит к коническому шлему — это отчетливо видно по его форме и выпуклому канту по нижнему краю. Главное отличие заключается в наличии выступа, идущего вдоль верхней части шлема. Он был техническим новшеством, поскольку шлем, подобно островному, делался из двух половинок и скреплялся заклепками по этому выступу, служившему основанием для гребня. К первой половине VI в. такие шлемы делались цельными (5), и этот тип существовал и дальше, вплоть до V в. (6 и 7).

Наиболее удачной греческой конструкцией шлема можно считать коринфский, который закрывал всю голову, с прорезями только для глаз, носа и рта. У этого шлема была очень долгая жизнь, которая началась в VIII в. (2) и продлилась в изящных произведениях VII и VI вв. Самые ранние шлемы иногда делались подобно иллирийским, из двух половинок. Одной из характерных черт такого шлема, которые появились в VII в., была выемка в нижней кромке шлема — в месте, где заканчивается челюсть и начинается шея (8 и 10). То же самое можно видеть на шлемах конца VII — начала VI вв., большое количество которых (9) дошло и до наших дней, свидетельствуя об их популярности. Этот тип шлема называют миросским по тому образцу, на котором было обнаружено имя «Мирос». В начале VI в. эта выемка сменилась более ярко выраженным стреловидным вырезом — возможно, восходящим к иллирийскому типу. Этот вырез остался характерной особенностью данного типа шлемов. Номер 10 является «помесью» раннеиллирийского и коринфского шлемов и несет в себе характерные черты каждого типа. Нащечники в коринфском шлеме были упругими, так что его можно было натянуть на голову, и при этом нащечники плотно прилегали к лицу. Благодаря этому шлем легко сдвигался на макушку, продолжая надежно сидеть на голове. Именно так носил и его гоплиты вне поля битвы. Точно так же изображен этот шлем и на многих статуях, где иногда можно отчетливо разглядеть часть свободного подшлемника, высовывающегося из-под назатыльника. Подшлемник требовался ко всем металлическим шлемам, поскольку они защищали непосредственно от режущего или рубящего удара, но не от контузии. На ранних шлемах смягчающая прокладка часто заворачивалась за край шлема и там прикреплялась, как это можно видеть на дендрийских доспехах, однако начиная с VI в. ее просто приклеивали изнутри.

В Греции коринфский шлем перестал встречаться в начале V в., однако в Италии он сохранился. На протяжении VI и V вв. италийцы продолжали развивать и совершенствовать свою собственную форму коринфского шлема (13, 14 и 15), причем в процессе работы над ней они уничтожили изначальную идею его создания. Хотя они сохранили отверстия для глаз и для носа, сам шлем превращен в своего рода колпак, который носили на голове так, как показано это в греческом искусстве (14). Со временем глазные отверстия стали меньше и сблизились (15), иногда их стали заполнять глазами, сделанными из слоновой кости. В конце концов они все равно исчезли, оставив след только в виде стилизованных изображений на украшавших шлем насечках. В таком виде, который известен как итало-коринфский тип, этот шлем носили римские офицеры времен поздней республики. Окончательно он исчез только в I в. н.э.

Как у коринфского, так и у иллирийского шлема был один весьма существенный недостаток — в них невозможно было что-нибудь расслышать. Его много раз пытались устранить — в основном, проделывая отверстия различной формы. В Олимпии нашли несколько экземпляров подобных шлемов. Так, отверстия могли быть выполнены в форме колеса с четырьмя спицами, где сегменты между спицами были удалены, либо просто в виде выреза в области уха. Позднее распространился именно второй вариант (16). Однако эксперименты в этой области породили новый тип шлема — халкидский. Совершенно очевидно, что этот шлем ведет свое происхождение от коринфского, а на вазах его впервые начинают изображать в начале VI в. У этого нового шлема были две разновидности — одна с жестко закрепленными (17), а другая с подвешенными на петлях (18) нащечниками. Существовал и третий вариант, при котором у шлема были закрепленные на петлях нащечники, но не было пластинки, закрывавшей нос (19). Такой шлем обычно называют аттическим. У меня нет никакого желания спорить о том, можно его так называть или нет, и поэтому в данной книге аттическим будет называться шлем, во всем аналогичныи халкидскому, за исключением отсутствующей носовой пластинки. Греческих экземпляров такого шлема нет — практически все, что уцелели до настоящего времени, нашли в Италии, где он был очень популярен. На италийских шлемах обычно имеется крепление для султана из перьев, а часто есть и тонкие бронзовые крылышки.

Последний тип шлема, который следует упомянуть здесь, — это фракийский (20). Он скорее всего восходит к фригийскому колпаку. В некоторых отношениях он является аналогом аттического шлема, однако спереди у него есть широкий козырек, который защищает глаза и уши. У этого типа обычно (но не обязательно) были длинные, резко вырезанные у глаз и рта нащечники, которые изгибались по линии челюсти. Такие нащечники зачастую были богато украшены — например, изображениями бороды и усов. Этот тип шлема начал приобретать популярность с V в. до н.э.

Практически у всех шлемов имелся гребень из конского волоса. В большинстве случаев он крепился непосредственно к верхушке шлема и удерживался на месте при помощи двойных шпилек спереди и сзади. Способ его крепления на иллирийских шлемах очевиден. Но для большинства шлемов коринфского типа все не так ясно. На некоторых экземплярах есть крепление для него в тыльной части, и тогда впереди гребень мог удерживаться на месте при помощи петли, зацепленной за защитную носовую пластину. На некоторых шлемах, которые были обнаружены в Олимпии, существует целая сложная система крючков и колец, которые вроде бы должны соединяться. Если это действительно так, то тогда нам приходится признать, что на многих других шлемах подобные же приспособления оказались утраченными. Поднятые над шлемом основания для гребня были отличительной чертой шлемов архаического периода в Греции (700—500 гг. до н.э.), а в Италии они были популярны вплоть до I в. н.э. Такие держатели делались съемными и прикреплялись к шлему при помощи двойной шпильки.

Оружие

Главным оружием гоплита было копье. В могиле, которая находится в Вергине, Македония, нашли такое копье времен темных веков, с железным наконечником и подтоком, которые все еще находились на своих местах. Это копье было длиной около 2,3 м, которая и являлась скорее всего стандартной — те копья, что встречаются на рисунках, имеют длину от двух до трех метров. К концу VIII в. греки перестали хоронить своих воинов вместе с оружием, однако практика подобных захоронений продолжалась в Италии. В захоронениях VI в. в Камповалано ди Кампли, что близ Терамо, были обнаружены копья, длина которых варьируется от полутора до двух с половиной метров. У копий, показанных на вазовой живописи, наконечники листовидной формы; множество железных наконечников этого типа находят как в Греции, так и в Италии. Эти копья, которые, согласно Тиртею и Гомеру, делали из ясеня, имели металлический, иногда бронзовый подток. Маркл в своей статье, посвященной македонскому копью и пике, высчитал, что вес гоплитского копья длиной 2,5 м составлял около одного килограмма.

У гоплита также был меч. Находки времен темных веков показали, что в то время продолжали пользоваться мечом так называемого позднемикенского типа II, который вел свое происхождение из Центральной Европы. Делали его теперь, однако, из железа. Образец из Керамика представляет собой прямой обоюдоострый меч, длина клинка которого примерно 75 см. Ко времени греко-персидских войн его вид немного изменился — клинок приобрел листовидную форму и стал короче, примерно 60 см. Несколько замечательных образцов таких мечей найдено в Камповалано ди Кампли. Подобный меч был, без сомнения, рубящим оружием. В VI и V вв. до н.э. постепенно начинает входить в употребление изогнутый меч с односторонней заточкой — копис (kopis), который, возможно, впервые появился в Этрурии. Эти изогнутые мечи с массивным клинком длиной около 65 см были страшным рубящим оружием. Позднее они были преобразованы в более короткое колюще-режущее оружие, которое стало столь популярно в Испании и Македонии.

Источник:

Коннолли П. Греция и Рим. Энциклопедия военной истории. «Эксмо-Пресс». Москва, 2000.
Перевод: С. Лопухова, А. Хромова.

0

7

Греческий флот и война на море

В военной истории Греции, а также и Рима (по крайней мере в решающем III в. до н.э.) боевые действия на море сыграли весьма значительную роль. Афины никогда бы не создали свою морскую империю, не имея флота.

В «Одиссее» Гомер почти наверняка описывает корабли, распространенные в его время, в VIII в. до н.э. В поэме представлены два типа: легкие и быстроходные двадцативесельные суда и более мощные военные корабли на пятьдесят весел, так называемые пентеконторы (pentekontoros). Вне всякого сомнения, это были корабли типа галер, а вовсе не лодки типа каноэ, поскольку в поэме то и дело упоминаются уключины с кожаными петлями для весел. Были там и скамьи для гребцов.

Одиссей строит свой корабль из сосновой древесины, а весла делает из отполированной ели. В море такое судно можно было поставить на якорь при помощи веревки с привязанным тяжелым камнем. Каменные якоря, которые в большинстве случаев представляли собою просто обтесанный камень с отверстием для закрепления каната, существовали начиная с бронзового века. Образчик такого рода, найденный на Кипре, имеет одно большое отверстие для троса и два поменьше: в них вставлялись заостренные колышки. Эти колышки втыкались в дно и надежно удерживали корабль на месте. Куда более эффективный «адмиралтейский якорь» вошел в употребление около 600 г. до н.э., но более раннюю разновидность не вытеснил: каменные якоря продолжали использовать вплоть до эпохи эллинизма.

Ночью корабли по возможности втаскивали на берег кормой вперед и подпирали камнями или бревнами. Корабли у Гомера снабжены мачтами и прямыми парусами, которые можно было использовать только при попутном ветре. Еловая мачта вставлялась в гнездо, укрепленное на продольном днищевом наборе. Перед боем и мачту, и парус всегда убирали. Пока корабль не спускали на воду, мачту и такелаж снимали и хранили на берегу. Гомеровские корабли управлялись при помощи одного-двух кормовых весел, а на носу крепился таран (бивень). Корабли в «Одиссее» чаще всего описаны как «черные», но, с другой стороны, поэт иногда иногда называет их «багряными» или «синими». Киль корабля смолился: отсюда, очевидно, и возникает эпитет «черный», в то время как прочие цвета, возможно, характеризовали те части корабля, что возвышались над водой. Не следует забывать, что древние греки чаще видели корабли вытащенными на берег, нежели непосредственно на море, так что корабельный корпус ниже ватерлинии был им более знаком, чем нам.

На покрытых росписью вазах VIII в. до н.э. нередко встречаются изображения кораблей, правда, до крайности стилизованные. Почерпнуть из них можно не так уж и много, однако на всех рисунках наличествует корма, изогнутая, точно хвост скорпиона, таран и на носу — огромный рог в форме буквы S. В описаниях Гомера суда Ахилла снабжены этими вертикально поставленными рядами. Те же характеристики отличают подставку для дров в форме корабля (обнаружена при раскопке могилы воина в Аргосе, датируемой VIII в.). Благодаря этой подставке проясняется одна небольшая подробность: рог на носу был единым, а не двойным, как полагали прежде. Корабли, изображенные на керамических изделиях с геометрическим узором, — безусловно, гребные, причем гребцы сидят лицом к корме. В росписи нередко присутствуют и уключины.

Интерпретация изображений кораблей на сосудах представляется весьма затруднительной. Скорее всего художники пытались изобразить оба борта корабля одновременно. В довершение путаницы показаны якобы два весельных яруса. Воспринимать подобный рисунок, очевидно, следует так: вдоль каждого борта — по одному горизонтальному ряду весел. Иначе говоря, живописец изображает унирему, а вовсе не бирему. Ситуация усложняется еще и тем, что бирема скорее всего появилась в конце VIII в. Такое судно с двумя горизонтальными рядами весел, по всей вероятности, является изобретением финикийцев, позже взятым на вооружение греками. Усовершенствование заключалось в следующем: корабль снабжался вторым рядом весел, размещаемым чуть выше первого яруса. В силу недостатка данных невозможно охарактеризовать устройство биремы в подробностях. Возможно, принцип действия был таким же, как и у более поздней триремы, но только при двух рядах весел. Самый крупный греческий корабль того периода был оснащен только пятьюдесятью веслами, так что, возможно, создатели биремы ставили целью создать судно не столь длинное, зато более маневренное.

После гибели микенской цивилизации владычество над Средиземным морем переходит к финикийцам; позже именно их корабли станут оплотом персидского флота. Финикийцы всегда оставались главным врагом греков на море; вдоль всего средиземноморского побережья колонии постоянно воевали друг с другом из-за торговых интересов. Мир между этими двумя народами воцарился лишь после того, как оба подпали под власть Рима. После первого вторжения персов в Грецию в 490 г. до н.э. Афины ввязались в войну на море с островом Эгина, причем себе во вред. Оскорбленная гордость заставила Афины употребить все ресурсы и средства на постройку современного флота. Когда персы снова вторглись на территорию Греции в 480 г., Афины — пусть в сравнении с финикийскими мореходами им недоставало умения и опыта — смогли спустить на воду флот, состоящий из двухсот суперсовременных трирем: больше, чем все греческие государства, вместе взятые. Без афинского флота военно-морским силам Персии невозможно было бы противостоять, а если бы Персия получила контроль над морем, ничто не помешало бы персам захватить Пелопоннес.

После разгрома персов Афины объединили государства Эгейского моря, создав так называемый Делосский морской союз. Каждый из членов союза поставлял корабли или чаще деньги для продолжения войны с Персией. В результате на средства союзников Афины создали огромный флот. К 420 г. численность его достигла 350 кораблей.

Для постройки и содержания этого флота требовалось немалое количество древесины; это, по всей вероятности, и повлекло за собою вырубку лесов в центральной части Греции. Эрозия почвы, проклятие нынешних греческих земледельцев, давала о себе знать уже во времена Платона.

Афинское владычество над морем просуществовало семьдесят пять лет, так что афинские мореходы славой сравнялись с финикийцами. В 415 г., будучи принуждены снять осаду Сиракуз, Афины поневоле расстались с половиной флота. Спустя десять лет последовал окончательный, позорный разгром при Эгоспотамах. Причиной поражения явилось отнюдь не отсутствие воинского мастерства, но обычное легкомыслие. Когда же Афины пали, спартанцы конфисковали все афинские триремы, за исключением двенадцати.

Трирема

В какой-то момент в ходе VI в. к биреме добавили третий горизонтальный ряд весел — и получилась знаменитая трирема. К концу века трирема становится общепринятым боевым кораблем Средиземноморья.

Касательно триремы по многим вопросам мнения расходятся, но в определенных аспектах ясность достигнута. Трирема оснащалась тремя ярусами весел, по одному гребцу на весло. Благодаря одним только изображениям становится вполне очевидно, что весла располагались в три ряда, а случайное замечание у Фукидида — «решено было, что каждый мореход при своем весле, весельном ремне и подушке…» — доказывает, что на каждое весло и впрямь приходилось по гребцу. Из афинских корабельных архивов мы узнаем, что весла эти в длину достигали 4—4,5 м. При раскопках в афинской гавани Пирей были обнаружены корабельные сараи, благодаря которым можно сделать вывод о максимальных размерах кораблей: 37 м в длину и 3 м шириной в подводной части, причем на уровне планшира ширина увеличивается до 6 м.

Согласно афинским архивам на нижнем ярусе триремы располагалось по 27 гребцов-таламитов (thalamites) с каждой стороны. Эти гребцы работали веслами, пропущенными сквозь специальные отверстия — так называемые порты. Отверстия эти, хотя и находились сравнительно близко к воде, располагались, судя по всему, достаточно высоко над ватерлинией, чтобы небольшие гребные суда проскальзывали под веслами. Именно эту тактику использовали Cиракузцы в ходе осады города, поражая афинских гребцов прямо на скамьях. Второй ярус, зигиты (zygites), тоже насчитывал 27 человек. Гребцы верхнего ряда, траниты (thranites), работали веслами, закрепленными на выступе, идущем вдоль бортов корабля, позволяющем увеличить длину весла. Вдоль каждого борта размещалось по 31 траншу. Как и в предшествующие эпохи, корабли управлялись широкими, укрепленными на корме веслами. Каждое судно снабжалось двумя якорями, побортно закрепленными на крамболах, а также двумя сходнями (их часто изображали на корме кораблей).

Экипаж триремы состоял из 200 человек, из них — 170 гребцов (это были представители беднейших слоев населения, но не рабы). В битве при Саламине на каждом корабле находилось по 10 человек абордажной команды и по 4 лучника. В экипаж входил также флейтист, задающий ритм гребцам, и 15 палубных матросов. Управлял триремой триерарх (trierachos), назначаемый командующим флотом.

На недалеких расстояниях и при благоприятных условиях трирема развивала скорость до 12 км/ч. Существуют многочисленные примеры того, что при плавании на больших расстояниях триремы делали не меньше 8 км/ч. В таких случаях, надо полагать, все три яруса гребли по очереди. Эней Тактик, автор IV в., рекомендовал корабли в качестве быстрейшего способа переброски войск. Реконструированная в 1980 г. трирема «Олимпиада», несмотря на небольшой просчет в проектировании, развивала скорость почти в 13 км/ч на двухкилометровой дистанции при проектной скорости 18 км/ч.

Основное вооружение триремы составлял окованный бронзой таран (бивень), но при его использовании требовалось особое мастерство. В ходе Пелопоннесской войны коринфяне, как позже римляне, нашли способ посостязаться с превосходящим морским искусством афинян. Они оковали металлом носы своих кораблей и стали пробивать ими более легкие афинские суда, подменяя умение грубой силой.

Греческие корабли, участвовавшие в сражении при Саламине, были практически беззащитны. Палубы настилались лишь отчасти, и, если верить изображениям, скамьи для гребцов, по крайней мере на верхнем ярусе, были полностью открыты, защищал их только верхний настил. Поручнями палубу не оснащали: это, должно быть, упрощало погрузку и посадку. К концу V века гребцы, вероятно, были защищены лучше, так как легким судам сиракузцев приходилось проскальзывать под веслами, чтобы атаковать афинских гребцов сквозь весельные порты.

Мощные военные корабли

В эпоху эллинизма назначение судов меняется: корабли все чаще строятся как бронированные плавучие платформы для перевозки катапульт и воинов. На таких судах палубы настланы полностью, а борта обшиты наглухо. Около 400 г. до н.э. впервые встречаются упоминания о кораблях, гребной мощью превосходящих трирему. Диодор утверждает, что работы по созданию и усовершенствованию этих укрупненных судов впервые начались в военных учреждениях Дионисия I в Сиракузах. По-гречески корабли с тремя ярусами весел назывались триерами (trieres). На смену им приходят тетреры (tetreres) и пентеры (реnteres), то есть корабли с четырьмя и пятью горизонтальными рядами весел. «Шестирядные» корабли возникают около 350 г. до н.э., а к концу века число ярусов постепенно возрастает до 13. В начале III в. появляется «шестнадцатирядный», а к концу века — «сорокарядный». Подобное увеличение весельных рядов на протяжении многих столетий ставило ученых в тупик; маловероятно, что загадка когда-либо прояснится. Реконструировать эти ряды на бумаге труда не представляет. В 1864 г. Грейзер опубликовал свой труд «De Veterum Re Navali», где и проиллюстрировал расположение весел на таких кораблях. Он просто-напросто умножил основополагающий принцип устройства триремы, так что на его «сорокарядном» корабле гребцы верхнего ряда размещались на высоте 15 м над водой и гребли веслами, длина которых достигала 75 м. Но, как ни смехотворны теории Грейзера, альтернативные подходы, выдвинутые его критиками, в равной степени нелепы. Высказывалось предположение, что на таких кораблях гребцы располагались одним ярусом и не более, а слово «remes», или «reis» (весла), относится к числу гребцов, приходящихся на каждое весло. Вплоть до восьми это звучит вполне убедительно, но граничит с абсурдом, когда счет переходит за шестнадцать.

Решение проблемы, как всегда, лежит где-то посередине. По скульптурным изображениям римских кораблей ясно видно, что гребли одновременно на нескольких ярусах, однако больше трех рядов весел нигде не встречается. Здесь-то и кроется ключ к разгадке. Эти корабли — всего лишь увеличенные модификации биремы и триремы. Скорее всего число весельных ярусов никогда не превышало трех. Числа же относятся к общему количеству гребцов, приходящихся на каждую вертикальную группу весел: например, на «шестирядном» корабле гребут точно так же, как и на триреме, но по два гребца на весло, или, как на биреме, по три гребца на весло. В XVII—XYIII вв. выяснилось, что восемь гребцов на одно весло — максимальное число, при котором возможно добиться эффективного управления судном. Таким образом, если исходить из принципа триремы, «двадцатичетырехрядный» корабль возможен, хотя и маловероятен. Из числа подобных гигантов чаще всего упоминаются «шестнадцатирядные». Именно таков был флагманский корабль во флоте Персея, последнего правителя Македонии. Бирема с восемью гребцами на одно весло — наиболее приемлемая разновидность подобного типа. Такой корабль должен достигать по меньшей мере 12 м в ширину, не считая планшира. Суда, обнаруженные в озере Неми (Италия), в два раза превышают этот размер: вероятно, это и были пресловутые корабли-гиганты. Реконструированная модель судна, приведенная здесь, оснащена двумя ярусами весел, по восемь гребцов на каждое. Очевидно, что «сорокарядный» корабль требовал дальнейшей реконструкции. Кассон предполагает, что такой корабль обладал двойным корпусом и, по сути дела, представлял собою удвоенный «двадцатирядный».

На нескольких изображениях эпохи эллинизма представлены корабли с двумя ярусами весел, причем оба закреплены на планшире. Наиболее знаменит тот, что украшает пьедестал Ники Самофракийской. Этот корабль снабжен планширом, причем весельные порты расположены в нем парами в шахматном порядке. Очевидно, именно таково было устройство мощных боевых кораблей.

Тактика морского боя

Боевая тактика греческого флота особой сложностью не отличалась. Победа, как правило, зависела от боеспособности отдельных кораблей. Геродот крайне смутно представлял себе принципы ведения боевых действий на море, и его рассказ о битве при Саламине представляется крайне поверхностным. Однако же спустя 173 года имеет место быть битва с тем же названием у города Саламин на Кипре. Это сражение, описанное Иеронимом Кардиским, а также Хиосское сражение 201 г., о котором сообщает Полибий, дают нам достаточно отчетливое представление о ведении морского боя гребными судами. К сожалению, отчет Иеронима о битве дошел до нас только через Диодора.

В 307 г. до н. э. Деметрий Полиоркет осадил город Саламин на Кипре. Чтобы снять осаду, Птолемей, правитель Египта, привел флот в 140 боевых кораблей и 200 транспортных судов, на борту которых находилось более 10 000 воинов. Все корабли Птолемея являлись либо квадриремами, либо квинквиремами. Деметрий, в распоряжении которого находилось около 190 кораблей, вышел в море и приготовился отразить нападение. Флот его состоял, судя по всему, в основном из трирем и небольших гребных судов, но и в крупных кораблях Деметрий недостатка не испытывал. Прежде чем спустить суда на воду, весь такелаж с них сняли, равно как и мачты. На носу кораблей Деметрий установил катапульты, способные метать стрелы 55 см длиной. В придачу он взял на борт несколько баллист для метания камней и запас метательных снарядов. Затем, оставив 10 квинквирем блокировать узкий вход в гавань Саламина, чтобы находящиеся там 60 кораблей не могли вступить в битву, Деметрий вышел в море. Диодор в подробностях описывает только левый фланг Деметриева строя — в две линии: 30 афинских квадрирем и 7 финикийских «семирядных» впереди и 10 квинквирем и 10 «шестирядных» сзади. Левым флангом командовал сам Деметрий с одного из «семирядных» кораблей. Более легкие суда составили центр, а остальные мощные корабли образовывали правый фланг.

Предполагая, что на правом фланге находилось около 50 кораблей, можно заключить, что менее мощный центр состоял из примерно 75 трирем и небольших гребных судов.

Птолемей разместил транспортные суда в арьергарде, снял такелаж и мачты. Все свои квинквиремы он поставил на левом фланге, где командовал сам, предоставив квадриремам встретить натиск центра и левого фланга Деметрия, куда более мощного. Как только корабли перестроились в боевой порядок, обе стороны воззвали к богам, прося о помощи в грядущей битве; сигнальщики читали молитву, а экипаж подхватывал ответствие. Покончив с молитвами, флотилии двинулись навстречу друг другу, в то время как сигнальщики задавали темп гребцам. Когда расстояние между кораблями сократилось до 500 м, Деметрий подал заранее условленный сигнал готовиться к бою: на флагмане подняли золоченый щит. Сигнал повторили по цепочке вдоль всего строя. Похожий знак подал и Птолемей — и флотилии сошлись. Трубы затрубили атаку, над морем загремели боевые кличи, и корабли ринулись друг на друга. Первыми в бой вступили лучники и артиллерия; а как только противник оказался в пределах досягаемости, в воздухе замелькали и дротики. Воины опустились на палубы, приготовившись к столкновению, в то время как гребцы, подгоняемые сигнальщиками, отчаянно налегали на весла. Некоторые корабли сошлись нос к носу и вынуждены были изменить курс на противоположный, чтобы получить возможность атаковать снова. Едва корабли соприкоснулись, абордажные команды получили возможность обстрелять продольными выстрелами палубы вражеских судов. Если кораблю удавалось протаранить противника в средней части судна и таран надежно застревал в корпусе, воины переходили на пораженный корабль и вступали в рукопашную схватку. Иногда команде протараненного корабля удавалось перебраться на палубу неприятеля и захватить его в свои руки. Такое перескакивание с корабля на корабль заключало в себе немалую опасность: немало воинов, не рассчитав прыжка, так и не сумели надежно ухватиться за поручни и удержаться на ногах. Промахнувшись либо оступившись на скользкой, пропитанной пеной палубе, неудачники падали в воду, где их добивали копьями сверху, с кораблей. Некоторые суда, избежав столкновения с противником в лоб, сумели-таки развернуться кормой и смести весла неприятельского корабля, оставляя его абсолютно беспомощным. Вскоре Деметрий стал одерживать верх. Видя, что его правый фланг смят мощными кораблями противника, Птолемей оставил всякую надежду выиграть битву и отступил. Деметрий разубрал свои победоносные корабли носовыми и кормовыми украшениями и, таща на буксире захваченные суда египтян, с триумфом возвратился в лагерь.

Битва при Хиосе, состоявшаяся 106 лет спустя между Филиппом V Македонским и Атталом I, царем Пергамским, обогащает нас новыми подробностями. В обе флотилии входили «десяти-», «девяти-», «восьми-», «семи-» и «шестирядные» корабли наряду с более привычными квинквиремами и множеством небольших гребных судов. Хотя Полибий не распространяется в деталях ни о построении, ни о подготовке к битве, и даже сам исход сражения остается под вопросом, однако в рассказе его содержатся весьма любопытные описания. Особенно отличились жители острова Родос, лучшие мореходы своего времени. Именно они усовершенствовали маневр прорыва строя. Для этого они шли в лобовую атаку, но в последний момент, изменив курс, обходили неприятельский корабль вдоль борта и по возможности сметали его весла. Для такого маневра необходимо было втягивать весла. Оказавшись позади строя, мореходы Родоса, уповая на собственное превосходящее искусство, рассчитывали развернуться быстрее противника и протаранить его сокрушительным ударом в незащищенный борт или даже в корму.

Те же жители Родоса разработали особый технический прием, позволяющий им погружать в воду нос корабля при лобовой атаке. К сожалению, Полибий не пишет, как именно этот маневр осуществлялся. Можно только предполагать, что непосредственно перед столкновением мореходы Родоса резко приводили в действие передний комплект весел, словно давая задний ход, так что корма корабля поднималась, а нос уходил вниз, «подныривая» под таран противника. В результате все повреждения, нанесенные родосскому кораблю, приходились выше ватерлинии, в то время как неприятельское судно получало пробоину в днище. Сочетание этих двух приемов, должно быть, оказывало сокрушительный эффект, поскольку враги никогда не знали, чего ожидать.

В ходе битвы флагман Филиппа V, мощный «десятирядный», атаковал трихемиолию (trichemiolia) — нечто вроде легкой беспалубной триремы, — оказавшуюся на его пути. Огромный корабль со всей силы протаранил борт небольшого судна. При обычных обстоятельствах такой удар сокрушил бы легкую трирему и, возможно, переломил бы ее надвое, но в данном случае нос «десятирядного» крепко застрял под планширом, поддерживающим верхний ярус весел меньшего судна. Выведенный из строя флагман тут же атаковали и потопили две триремы.

Счет сравнялся, когда один из флотоводцев атаковал врага на полной скорости, но серьезно просчитался в отношении встречного курса. Он на волосок промахнулся мимо намеченной мишени и, проносясь мимо, зацепился веслами правого борта за корму намеченной жертвы, потеряв не только их, но в придачу и метательные машины. Еще один корабль позорно лишился тарана при атаке, так что в носовой части осталась зияющая дыра. Подобные повреждения, разумеется, были фатальны; несколько минут — и искалеченный корабль шел ко дну. Эти два эпизода дают вполне отчетливое представление о боевых действиях на море в древности.

Гавани

Защищенные гавани, судя по всему, возникли в Средиземноморье в VI в. до н.э. Геродот упоминает гавань на Самосе, огороженную молом протяженностью в 400 м и уходящим в море на глубину 30 м. На протяжении VI в. афиняне вытаскивали корабли на берег в открытом заливе Фалер чуть южнее Пирея, однако в начале V в., по совету Фемистокла, гавань перенесли в Пирей. К северу от этого скалистого мыса находится большая бухта, ставшая торговой гаванью Канфара, а к югу — две бухты поменьше, Зея и Мунихий, превратившиеся в военные гавани. Всю эту область обнесли стеной, сложенной из тяжелых известняковых глыб. Входы в гавань сузили при помощи дамб, так что при необходимости их можно было перегородить цепями. На дамбах возвели стены с башнями в торцах. Вход в гавань Зею сузился до каких-нибудь 35 м. В обеих военных гаванях построили корабельные сараи, представлявшие собою нечто вроде крытых слипов. Эти сараи, сгруппированные по четыре или восемь, в ширину не превышали 6 м, а в длину — 40 м и отделялись рядом колонн, причем на каждую пару приходилась одна крыша. Сараи отлого спускались к морю, а слипы уходили прямо в воду. По слипам корабли втягивались в сарай, скорее всего кормой вперед. В IV в. в Пирее насчитывалось около 400 таких сараев. Главная военная гавань находилась в Зее, где располагались портовые склады. Довершали фортификационный комплекс протяженные стены, соединяющие Пирей и Афины.

Источник:

Коннолли П. Греция и Рим. Энциклопедия военной истории. «Эксмо-Пресс». Москва, 2000.
Перевод: С. Лопухова, А. Хромова.

0

8

Греческая фортификация и осады

Города-государства

Фортификация неразрывно связана с искусством ведения осады. Усовершенствование этого искусства неизбежно вызывает изменения в строительстве укреплений, а потому обе эти стороны военного дела рассматриваются здесь вместе.

Ранние греческие укрепления явно ведут происхождение от своих ближайших предшественников бронзового века, и потому начать следует с крепостей микенской эпохи. Эти крепости, как правило, строились на холмах и обносились стенами, повторяющими контуры вершины. Стены самих Микен были типичными для той эпохи. Толщина их в среднем пять метров, и выстроены они из массивных каменных блоков, вес которых достигает иногда десяти тонн. Внутрь ведут двое ворот, выстроенных перпендикулярно стене, так, чтобы враг, прежде чем подойти к воротам, оказался открыт для нападения со стены. На дальней от стены стороне ворот был выстроен бастион, чтобы защитники могли осыпать снарядами не прикрытый щитами бок нападающих. В стенах имелись также две узкие дверцы, через которые защитники крепости могли совершать вылазки, не открывая ворот. В стены Тиринфа встроены сводчатые галереи. Кроме того, сохранились признаки того, что над ними находились зубцы из кирпича-сырца.

В первые шестьсот лет после падения Микен система фортификации практически не развивалась, поскольку для этого не существовало стимула в виде развитого искусства ведения осады.

Основой защитных укреплений города по-прежнему оставалась цитадель, или акрополь. Стены VII в. в Эмпорио на острове Хиос по сути ничем не отличаются от укреплений бронзового века, за исключением того, что они менее мощные.

Первые серьезные попытки окружить укреплениями весь город делаются только в VI в. Под давлением сперва Лидии, а затем персов ионийские греки были вынуждены усиливать оборону городов.

При строительстве стен вокруг городов обычно старались использовать естественные препятствия, такие, как утесы или отвесные склоны. А это часто вело к расширению территории города. В стенах часто делались узкие двери для вылазок.

Более ранние стены строились из неотесанного камня или даже из кирпича-сырца, но к VI веку стали использовать тщательно отесанные прямоугольные либо многоугольные блоки, хотя зубцы, видимо, по-прежнему выкладывались из сырца.

Принципиальным нововведением было появление выступающих за линию стен башен. Несмотря на то что бастионы применялись еще в микенскую эпоху, наиболее ранние археологические свидетельства использования башен найдены в поселении конца VI в. в Бурункуке на западном побережье Малой Азии. Поначалу башни ставились только в слабых местах и у ворот, но к V в. расположенные через равные промежутки двухэтажные башни вошли в обиход. Такие башни позволяли защитникам гуще осыпать осаждающих снарядами.

После изгнания персов афиняне взялись за перестройку своих стен. Афинам было важно обезопасить дорогу к своей новой гавани — порту Пирею. Для этого афиняне обнесли Пирей мощной стеной и провели от гавани к городу длинные стены, снабженные двухэтажными башнями, расположенными через равные промежутки. Эти стены образовали коридор шириной в 100 м и длиной в 6 500 м.

Прочие приморские города Греции, такие, как Коринф, последовали примеру Афин. Против Спарты подобные укрепления действительно могли быть эффективны, но вряд ли они устояли бы перед массированной осадой персов.

В конце V — начале IV в. Афины выстроили ряд приграничных крепостей, чтобы обеспечить безопасность дорог. Крепости эти должны были служить также первой линией обороны против возможного нападения.

Типичным примером такого укрепления является крепость в Элевферах (Гифтокастро). Она была выстроена на вершине холма с крутыми склонами, на южном конце перевала между горой Киферон и горой Пастра, и охраняла дорогу из Афин в Фивы. Ее стены, в два метра толщиной, выложены из прямоугольных блоков серого камня, между которыми засыпан бутовый камень. Внутрь и наружу из стен выдаются двухэтажные башни. Большинство башен сосредоточено на северной стороне, откуда легче всего подойти к стенам. Вход в башни — изнутри крепости, через двери, расположенные на уровне земли. Две двери на уровне второго этажа ведут из каждой башни на стены. На стену можно также подняться по лестнице прямо с земли. В начале IV в. на вершинах башен, видимо, находились площадки, обнесенные зубчатой стеной. Башня, обозначенная на плане буквой X, смотрит прямо на перевал, и в ее северной стене имеется бойница, через которую прекрасно просматривается выход с перевала. Напротив верхней точки перевала, к западу от дороги, найдены фундаменты двух сторожевых башен. Отсюда должна была быть прекрасно видна вся равнина Асопа, так что о .любом замеченном передвижении войск немедленно сигналили в крепость, а оттуда сообщали в Афины.

Огненные и дымовые сигналы использовались с самых ранних времен. Первоначально огненные сигналы ограничивались обычным маяком, извещающим о том, что ожидаемое событие произошло. Эней, автор IV в., писавший о тактике, предложил систему, с помощью которой можно было передавать несколько разных сообщений.

Этот метод можно было использовать только при наличии постоянных постов. Основан он на принципе водяных часов. Берутся два больших глиняных сосуда одинакового размера. У каждого сосуда имеется отверстие в дне, из которого вода вытекает с определенной скоростью. В сосуде находится пробковый поплавок со стойкой, размеченной на деления примерно по 3 см шириной. Каждое из делений соответствует заранее условленному посланию. Один из сосудов расположен на наблюдательном пункте, другой — там, где должны принять сообщение.

Чтобы отправить сообщение, часовой на наблюдательном пункте поднимает зажженный факел и ждет, пока другой часовой на соседнем пункте не поднимет свой факел, чтобы показать, что он готов. Тогда сигнальщик опускает факел, и оба одновременно вынимают затычки из отверстий, чтобы вода начала вытекать. Когда нужная отметка поравняется с краем сосуда, сигнальщик снова поднимает факел, и принимающий послание читает соответствующее сообщение по отметке на стойке в своем сосуде, которая должна находиться в том же положении.

Полибию, историку II в. до н.э., эта система не очень нравится, и он описывает другой, более совершенный метод, изобретенный некими Клеоксеном и Демоклитом. Если это действительно так, видимо, именно он и использовался в римской армии. Для этой системы нужны пять досок, на каждой из которых по пять букв алфавита. Сигнальщик при этом способе использует пять факелов, которые он поочередно поднимает то слева, то справа, показывая сперва, на которой доске, а потом — которую букву на этой доске он передает. Например, если он хочет передать букву «гамма» (третью в греческом алфавите), он поднимает сперва один факел слева, обозначая первую доску, а потом — три факела справа.

При передаче сообщений на дальние расстояния Полибий советует приставлять к глазам две трубки. Это суживает поле зрения и позволяет принимающему не путать левый и правый сигнал. Конечно, эти способы не годились для армии на марше, но сторожевые заставы войска, расположившегося лагерем, вполне могли их использовать, чтобы предупреждать о перемещениях врага.

Что касается устройства ворот, тут почти ничего не менялось вплоть до начала IV в. По-прежнему использовались старые микенские типы ворот с незначительными изменениями, как, например, ворота с «коридором смерти», часто охраняемые башней на внешнем конце стены. Такие ворота обычно строились, чтобы противник был вынужден подставлять под удар правый бок, не прикрытый щитом. Когда ворота вели прямо в крепость, по сторонам ворот обычно ставились одна или две башни либо бастионы.

Ворота делались из прочного дерева и запирались на засов, удерживаемый на месте цилиндрическим штырем, который опускался в отверстие на засове. Штырь уходил внутрь засова, и без ключа его достать было нельзя.

Эней, тактик IV в., предупреждает о способах, какими пользуются предатели, чтобы вынимать штырь, и настаивает на том, чтобы командующий вставлял штырь на место лично, потому что бывали случаи, когда в штыре пропиливали надрез и привязывали нитку; чтобы потом его вытащить. Бывало еще, что предатель насыпал в отверстие мелкий песок и бесшумно потряхивал засов, так что песок набивался под штырь и тот выходил наружу. Был еще один способ: ударить по засову снизу, чтобы штырь выскочил. Чаще же засов просто перепиливали, чтобы впустить неприятельскую армию.

Осадная тактика городов-государств

Сложность и размеры микенских укреплений предполагают наличие столь же сложной техники ведения осады. Увы, никаких сведений о последней не сохранилось — лишь смутные упоминания, встречающиеся у Гомера.

Высказывалось предположение, что деревянный конь, с помощью которого греки пробрались в Трою, был не чем иным, как тараном. Не случайно троянцам пришлось выломать часть стены, чтобы втащить его внутрь. Представьте себе примитивный таран: длинное бревно, конец которого окован металлом, подвешенное на деревянной раме, опирающейся на четыре прочные ноги, спереди торчит голова тарана, сзади свисают канаты, за которые его раскачивали… Неудивительно, что его прозвали «конем». Позднее всем осадным орудиям давали подобные же названия.

Таран впервые появляется на ассирийских рельефах первой половины IX в. до н.э. из дворца Ашшурнацирпала. Это достаточно сложное устройство, похожее на сундук, над которым возвышается башня. Эта сцена показывает, что к IX в. искусство осады было развито достаточно хорошо. Однако в Греции все существовавшие знания были утрачены в темные века, последовавшие за крушением блестящей микенской цивилизации. Следующие сведения об осадной тактике появляются в Греции не раньше середины V в. На востоке ассирийскую традицию продолжали персы. Геродот несколько раз упоминает их насыпи и подкопы.

В Греции о такой тактике ничего не слышно до второй половины V в. И даже тогда основным осадным приемом греков была блокада.

Первые сведения о греческой осадной тактике появляются во времена Пелопоннесской войны, когда спартанцы в 429 г. до н.э. осадили старинного союзника Афин, Платею. Фукидид дает весьма живое описание этой осады. Методы, которые применяли спартанцы, ничем не отличались от персидских. Поначалу спартанцы обнесли город частоколом, чтобы никто не ускользнул; потом начали подводить к стене огромную земляную насыпь. Сперва построили две стены из уложенных решеткой бревен. Эти стены должны были служить основой для насыпи. Такие деревянные стены можно видеть на колонне Траяна. Затем начали заполнять пространство между стенами землей, камнями и хворостом. Строительство этой насыпи, с которой спартанцы надеялись ворваться на стену, заняло семьдесят дней и ночей.

Платейцы в ответ нарастили стену деревянной загородкой, внутри которой возвели стену, используя кирпичи от соседних домов. Сооружение было покрыто шкурами, чтобы защитить работающих и не дать подпалить дерево зажженными стрелами. Кроме того, они пытались помешать возведению насыпи, пробив дыру внизу стены и затаскивая землю в город. Когда спартанцы обнаружили это и заделали дыру, платейцы прорыли ход под стеной и принялись выгребать землю снизу насыпи. Но боясь, что осаждающих это не остановит, они возвели полукруглую временную стену напротив того места, где строилась насыпь. Строительство второй стены стало одним из традиционных оборонительных приемов.

Теперь спартанцы подвели тараны и начали рушить надстройку, которой платейцы нарастили стену Защитники города пытались помешать им, спуская со стены петли и цепляя ими тараны. В этом приеме тоже не было ничего нового: на ассирийском барельефе IX в. защитники города делают то же самое. Кроме того, защитники подвешивали на шестах большие бревна на цепях. Эти бревна роняли на тараны, пытаясь их сломать.

Отчаявшиеся спартанцы решились наконец попытаться поджечь город, перекидывая через стены охапки хвороста, из которых была сложена насыпь, бросая следом серу и смолу и поджигая все это. Ветер понес огонь на город, и платейцев спасла только гроза с ливнем.

Когда попытки поджечь город тоже закончились ничем, спартанцы потеряли надежду взять город приступом и обратились к обычной греческой и римской тактике: обнесли город стеной, рассчитывая взять его измором. Они распустили большую часть своей армии и принялись копать рвы. Сперва были вырыты два рва на расстоянии примерно восьми метров друг от друга. Между валами были выстроены две стены из необожженного кирпича, сделанного из земли, вынутой из рвов. Стены были перекрыты Крышей, так что наверху образовалась площадка для часовых, а внизу жили осаждающие. Площадка была ограждена стеной с зубцами, а через каждые 15 м были выстроены двухэтажные башни. Большинство платейцев успели бежать до начала осады, и в городе остался только гарнизон из 480 человек и 110 женщин, которые должны были стряпать. Они держались два года. В последние месяцы осады половине гарнизона удалось бежать, перебравшись через спартанские осадные стены темной дождливой ночью, но оставшиеся держались, надеясь, что афиняне их выручат. Наконец, под угрозой голодной смерти они сдались. Под давлением фиванцев спартанцы казнили всех 225 выживших, а женщин, которые наравне с мужчинами переносили все тяготы осады, продали в рабство.

Через одиннадцать лет после падения Платеи Афины решили аннексировать Сицилию. Экспедиция свелась к осаде Сиракуз, которая могла бы пройти вполне гладко, но из-за суеверности, некомпетентности и нерешительности афинского полководца Никия обернулась полным провалом.

Афиняне пристали к берегу в Катании и приготовились к нападению на Сиракузы, лежащие в 50 километрах к югу. Поначалу жители Сиракуз никак не могли поверить, что афиняне направляются именно на их город, и потому не предприняли никаких мер.

Начало было блестящим: афиняне отбросили сиракузскую конницу на север и поплыли на юг, намереваясь напасть с моря. Но, несмотря на победу в последовавшей за этим битве, Никий не сумел воспользоваться достигнутыми успехами и отступил.

Во второй раз Никий предпринял наступление на Сиракузы только следующим летом. Предвидя афинское нападение, сиракузяне устроили смотр своим войскам на равнине к югу от плато Эпиполы. Никий узнал о предстоящем смотре и накануне того дня, когда он должен был проходить, посадил свое войско на корабли и поплыл на юг.

И снова афиняне начали блестяще. Они высадились к северу от плато и, пока на юге проходил смотр, заняли гору.

Закрепившись на плато, афиняне принялись укреплять северный и южный подходы. Они выстроили две крепости, Лабдал и круглый форт. От последнего афиняне принялись возводить двойную линию рвов и стен, как те, что спартанцы построили под Платеей, от берега до берега, чтобы отрезать город от помощи со стороны земли. Рассчитывалось, что стены пойдут на север и восток от круглого форта через плато Эпиполы к гавани Трогил и на юг через болота к Большой гавани. Сиракузяне пытались помешать строительству с помощью атак конницы, но когда это не удалось, они построили поперечную стену, идущую через стену афинян (X—X на карте). Афиняне предприняли неожиданное нападение и, захватив сиракузян врасплох, взяли поперечную стену приступом. Они разобрали стену и использовали материал для продолжения строительства своей собственной стены. Сиракузяне снова попытались им помешать, на этот раз выкопав ров с валом и частоколом (Y—Y) через болота от берега Большой гавани. Афиняне снова напали на них, таща с собой двери и доски, чтобы с их помощью пройти через болото. И снова удача улыбнулась афинянам. Сиракузяне отступили за стены города, так что осаждающие смогли спокойно завершить строительство стен. На южном конце стены расходились, образуя морскую базу афинян на берегу Большой гавани. В дно гавани были забиты сваи, чтобы защитить корабли от нападения с моря.

Теперь, когда афиняне были хозяевами на море и отрезали Сиракузы от подмоги со стороны суши, судьба города, казалось, была решена. Но Никий дал сиракузянам сорваться с крючка совершенно по-дурацки. Убежденный, что город и так сдастся, он не стал завершать стены на плато Эпиполы. Сиракузы обратились к Спарте. Спартанцы армии им не прислали, но прислали военачальника, Гилиппа. Он высадился на севере Сицилии, сумел набрать около трех тысяч нерегулярного войска и пошел к осажденному городу. Гилипп был готов к сражению, но, к его изумлению, его никто не встретил. Под покровом ночи он перевалил через гору Эпиполы и вошел в Сиракузы.

И с этого времени дела обернулись не в пользу афинян. Спартанец немедленно взял командование сиракузским войском в свои руки. Решив, что южные укрепления афинян взять нельзя, он сосредоточил свои силы на неоконченных стенах на плато Эпиполы, внезапно напал на гору и взял крепость Лабдал. Потом возвел стену (Z—Z на карте), идущую через вершину горы, так что афиняне уже не могли достроить свою стену. Теперь афинянам следовало бы собраться и отправиться домой, но они решили держаться до последнего, за что и поплатились.

Несмотря на то что афиняне получили подкрепления, они так и не смогли обернуть дело в свою пользу. Сиракузяне нанесли им поражение и на суше, и в битве внутри Большой гавани. Сиракузяне захватили афинские склады (N, N, N) на южном берегу Большой гавани и заперли гавань, поставив поперек выхода ряд кораблей, соединенных цепями. Теперь в осаде оказались уже сами афиняне. Афинский флот сделал отчаянную попытку прорваться. Во время этой попытки погибла половина их кораблей. Было принято решение оставить корабли и уходить сушей. Армия отправилась на запад, выстроившись квадратом. Им непрерывно досаждали атаки сиракузской конницы и легковооруженных отрядов. Обнаружив, что на западе прохода нет, афиняне повернули на юг и шли всю ночь. На следующее утро их снова догнала сиракузская конница, и афиняне сдались. От 50 000 человек, отправившихся в эту экспедицию, осталось всего 7 000. Сиракузяне казнили всех военачальников, а прочих отправили в каменоломни, где многие умерли от непосильного труда. Выживших позднее продали в рабство. Эти две осады великолепно иллюстрируют уровень развития осадной войны в Греции конца V в.

К началу IV в. появились первые серьезные усовершенствования осадной тактики. Шаг вперед был сделан не в Персии и не в Греции, а на Сицилии.

В 480 г. до н.э., когда персы вторглись в Грецию, карфагеняне одновременно с ними — и столь же тщетно — напали на Сицилию. Вскоре после того, как афиняне потерпели поражение под Сиракузами, карфагеняне тоже попытались захватить остров. Они возродили и улучшили старую осадную технику, построив огромные передвижные башни, которые были выше стен осаждаемых городов. С этих башен карфагеняне осыпали стены снарядами, очищая их от защитников, так чтобы ничто не мешало подвести к стенам тараны. Эта новая техника сделала контрмеры, которыми пользовались в Платее, бесполезными.

Через семь лет после разгрома афинян сиракузяне избрали Дионисия I постоянным стратегом. Этот человек совершил революцию в греческом искусстве осады.

Дионисий устроил в Сиракузах научные военные лаборатории и обещал большую награду за новые изобретения. В результате в 397 г., когда Дионисий осадил карфагенский порт Мотия, в его распоряжении были самые совершенные осадные орудия тех времен. Мотия находилась на острове, примерно в километре от западного берега Сицилии, и с острова на берег вела узкая дамба, которую карфагеняне разрушили при приближении сиракузской армии. Дионисий восстановил и расширил дамбу, чтобы подвести свои машины. Это были огромные шестиэтажные башни на колесах и последнее изобретение — катапульты, стреляющие стрелами. Катапульта не была совершенно новым изобретением — вероятно, ее использовали еще ассирийцы, а на Сицилии ее могли ввести карфагеняне. Лук тех времен был сложносоставным и делался из дерева, усиленного жилами и рогом. Благодаря своей конструкции эти луки могли делаться очень мощными. Единственной проблемой было то, что тогда никто не смог бы их натянуть. Наиболее ранней формой катапульты был обычный арбалет (gastraphetes, буквально — «лук живота»). Арбалет назывался так потому, что ложе прижималось к животу, и лук натягивался с помощью веса всего тела.

Максимальная дальность полета тяжелой боевой стрелы, выпущенной из обычного сложносоставного лука, равнялась, по-видимому, 150—200 метрам, хотя утверждают, что специальные легкие стрелы могли лететь в два раза дальше. Э.В.Марсден в своей книге «Греческая и римская артиллерия» предполагает, что гастрафет стрелял метров на 250 — этого как раз хватало, чтобы перекрыть дальность выстрела обычных луков противника. Изобретение гастрафета открывало огромные возможности. При наличии подпорки и ворота, натягивающего тетиву, мощность лука могла быть значительно увеличена. Прямых доказательств не имеется, но, возможно, именно такие арбалеты на подпорках и были новым оружием Дионисия.

Расширив дамбу, сиракузяне подвели башни, в которых, видимо, находились катапульты (хотя Диодор об этом ничего не говорит), и непрерывно осыпали защитников на стенах снарядами, чтобы прикрыть рабочих, ведущих дамбу дальше. Когда сиракузяне подошли ближе, мотийцы установили на стенах мачты с вращающимися поперечинами, которые поднимались выше башен. На конце поперечин находились укрытия, из которых защитники крепости бросали на башни горящие головни и паклю, пропитанную смолой.

Добравшись до острова, сиракузяне подвели тараны. Под прикрытием башен им удалось проломить стену. Защитники отступили к домам, и сиракузяне втащили осадные башни прямо в город. Из башен были выдвинуты деревянные мостки, находившиеся на той же высоте, что и крыши домов, так что солдаты смогли в них пробраться. Падение Мотии сопровождалось обычной резней. Лишь те, кто укрылся в храмах, выжили и были проданы в рабство. Все греки, жившие в городе, были распяты.

Как ни странно, новая техника распространилась не так быстро, как могла бы. Серьезный шаг в ее развитии был сделан только при Филиппе II Македонском. Когда македонцы в 340 г. осадили Перинф, они построили башни высотой в 80 локтей (около 35 м), которые были выше городских башен. Стены были обрушены с помощью таранов и подкопов. Однако несмотря на то что Филипп использовал все новейшие технические достижения, любимым его оружием оставался подкуп. Оказавшись перед неприступными стенами, Филипп всегда спрашивал, не возьмет ли эти стены золото. Именно так был взят Олинф.

Наиболее важным нововведением в осадной войне было использование метательных орудий как для защиты, так и для нападения. У перинфян не было своих машин, но они позаимствовали кое-что из Византия. Теперь появился новый вид катапульты, стреляющий не с помощью лука, а с помощью жгутов из скрученных жил или волос. Эти торсионные (основанные на принципе скручивания) орудия могли быть какого угодно размера. Они могли метать и стрелы, и камни. Камнеметы впервые появляются в 334 г. во время осады Александром Галикарнаса. Основной целью этих катапульт было прогнать защитников со стен. Через два года, когда Александр осадил Тир, ему пришлось столкнуться почти с теми же проблемами, которые встали перед Дионисием в Мотии. Тир стоял на острове недалеко от берега, и Александру, который не контролировал моря, пришлось строить дамбу, чтобы добраться до города.

Тирийцы, которые выдержали ассирийскую осаду, длившуюся тринадцать лет, полагали, что Александру не взять город, вдоль всех стен которого стоят катапульты.

Когда Александр подвел дамбу к самым стенам, он выстроил на конце дамбы две башни, вооруженные катапультами, и принялся непрерывно обстреливать стены, как сделал Диодор в Мотии. Кроме того, он подвел камнеметы и использовал их, чтобы разбивать стены. Чтобы защититься от обстрела, защитники установили на стенах вращающиеся колеса с механическим приводом и со множеством спиц. Эти колеса ломали или отбивали стрелы, летящие из катапульт, или хотя бы ослабляли силу удара. Кроме того, тирийцы завесили стены смягчением, чтобы ослабить удары камней. Не довольствуясь обороной, их корабли, вооруженные катапультами, нападали на рабочих на дамбе. Александру пришлось обнести дамбу частоколами. Видя, что дамба продолжает продвигаться, тирийцы приготовили брандер, использовав судно для перевозки конницы, с двумя мачтами впереди. К каждой мачте была привязана двойная рея, и на реях висели котлы со всем, что хорошо горит. Борта корабля нарастили и наполнили его сухим хворостом, стружками, смолой и серой. Корму корабля перегрузили, чтобы поднять нос. И когда ветер подул в нужном направлении, брандер подвели на буксире и выбросили на конец дамбы. Команда брандера подожгла его и спаслась вплавь. Когда реи сгорели, котлы обрушились в огонь, усилив пламя. Под градом снарядов с тирийских боевых кораблей Александру пришлось отступить и наблюдать со стороны, как горят его осадные башни.

И тут, когда у Александра почти не осталось надежды взять Тир, ему вдруг невероятно повезло. Флот персов состоял в основном из финикийских судов; когда моряки услышали, что большая часть Финикии сдалась, флот распался, и финикийские и кипрские моряки предложили свои услуги Александру.

Теперь, контролируя море, Александр принялся расширять дамбу, так, чтобы на ней могло поместиться больше башен и орудий. Орудия строились прямо на месте. Часть из них была установлена на грузовых кораблях, еще часть — на более тяжелых триремах. Когда все было готово, орудия установили на конце расширенной дамбы, и штурм начался снова.

Тирийцы тем временем возвели на стенах, обращенных к дамбе, деревянные башни и набросали валунов на мелководье у подножия стен, чтобы не дать кораблям подойти вплотную. Люди Александра попытались убрать эти валуны и свалить их к самым стенам, но их корабли попали под обстрел из города и со специально приготовленных судов, на которых имелась броня. Кораблям Александра обрубили канаты, так что те уже не могли встать на якорь под стенами. Греческий полководец ответил тем, что послал с кораблями несколько из своих тридцати гребных судов, укрепив их защитной броней и загородив ими суда, которые убирали камни. Тирийцы в ответ послали ныряльщиков, которые обрезали якорные канаты, так что македонцам пришлось заменить их цепями. В конце концов людям Александра удалось обвязать камни веревками и оттащить их к дамбе, откуда их с помощью катапульт забросили в море. Очистив подходы, македонцы подвели корабли с подвешенными на них таранами, чтобы проверить прочность стен. Поначалу ничего не получалось, но в конце концов македонцам удалось обрушить часть стены на южной стороне города. Когда пролом сделался достаточно широк, корабли с таранами отвели и на их место подошли другие, которые перебросили в город мостки. На одном корабле были гипасписты, на другом — таксис фаланги. Вот, кстати, случай, когда фалангиты могли и не быть вооружены сариссами.

Другим кораблям было приказано одновременно напасть в разных местах, чтобы заставить защитников рассредоточить силы. В брешь были переброшены мостки, и македонцы ворвались в город. Тирийцам пришлось испытать обычные жестокости, следующие за осадой. Арриан рассказывает, что 30 000 выживших были проданы в рабство, в то время как Диодор утверждает, что все мужчины, способные носить оружие, были распяты, а прочие проданы в рабство.

Эта осада является хорошим примером использования катапульт: стрелометы на башнях препятствуют защитникам выходить на стены, а камнеметы с земли разбивают стены. Катапульты и тараны устанавливались также на кораблях. Это нововведение было вызвано необходимостью штурмовать город на острове.

Эллинистический период

После смерти Александра, когда его военачальники принялись бороться за власть, изготовление осадных машин достигло небывалых высот. Когда Деметрий Полиоркет («Осаждатель городов») осадил Саламин на Кипре, он выстроил девятиэтажную башню высотой в 90 локтей (около 40 м). Основание башни было 45 локтей (около 20 м) в длину и в ширину, и передвигалась она на четырех прочных колесах восьми локтей (ок. 3,5 м) в высоту. Эту башню прозвали «Helepolis» («берущая города»). Башня была полна катапульт: на нижних этажах находились самые мощные камнеметы, способные метать камни весом до трех талантов (ок. 80 кг), на средних — тяжелые стрелометы, а наверху — легкие стрелометы и камнеметы. Только для обслуживания метательных машин требовалось 200 человек. Тяжелые камнеметы сносили зубцы стен, оставляя верх стены без прикрытия.

Возможно, самая интересная и наиболее полно описанная осада эпохи античности — это попытка Деметрия взять Родос в 304—305 гг. Рассказ об осаде Саламина и Родоса имеется у Диодора, который опирался на свидетельство очевидца этих событий, Иеронима Кардиского.

Для осады Родоса Диодор построил два навеса — один для камнеметов, другой для стрелометов. Каждый из них был установлен на двух грузовых кораблях, соединенных попарно. Кроме того, Диодор построил две четырехэтажные башни, которые были выше башен гавани, и их тоже установили на кораблях, связанных попарно. Кроме того, было заготовлено плавучее заграждение из бревен квадратного сечения, утыканных шипами, чтобы не дать вражеским кораблям протаранить те, что везли осадные машины. Деметрий намеревался запереть гавань и, таким образом, лишить родосцев зерна, которое им привозили морем.

Готовясь к осаде, родосцы стали наращивать стены вдоль гавани. Они установили два навеса на дамбе и три — на грузовых кораблях вблизи от бона, преграждавшего вход в маленькую гавань, и поместили под их защитой стрелометы и камнеметы всех размеров. Они также установили платформы на грузовых кораблях, стоящих в гавани, чтобы разместить там катапульты.

Ночью Деметрию удалось захватить конец дамбы примерно в 150 м от городской стены. Он разместил там катапульты всех типов с 400 человек обслуги. На рассвете под прикрытием катапульт на дамбе он завел свои машины, установленные на кораблях, в гавань. Из орудий он использовал легкие стрелометы, имевшие наибольшую дальность выстрела, чтобы прогнать рабочих, наращивавших стены. Потом с помощью камнеметов уничтожил орудия противника и снес стену, которую они строили поперек дамбы.

Первая попытка взять гавань окончилась неудачей, и одна из плавучих машин была уничтожена огнем. Деметрию пришлось отступить, чтобы починить свои машины. Когда Деметрий напал снова и уже казалось, что он вот-вот захватит гавань, родосцы предприняли отчаянную вылазку против его трех оставшихся плавучих машин на трех своих сильнейших кораблях. Осыпаемые снарядами, они прорвались через заграждение и принялись таранить машины. Две из них им удалось потопить. Плавучие машины были втянуты в гавань на веревках, и третью машину осаждающим удалось оттащить назад. Когда родосцы пустились в погоню, стараясь потопить и эту, один из их кораблей был захвачен, но двум другим удалось уйти, хотя они и были сильно повреждены.

Диодор рассказывает, что после этого Деметрий выстроил огромную плавучую батарею, в три раза выше и в три раза шире предыдущих, но ее разбило бурей, когда ее пытались ввести в гавань. Во время бури родосцы, зная, что Деметрий не сможет прислать подкреплений, атаковали катапульты на конце дамбы и захватили их, вернув себе таким образом контроль над гаванью.

Теперь Деметрий оставил попытки взять город с моря и начал вести более традиционную осаду с суши. Впрочем, слово «традиционная» следует употреблять с осторожностью, потому что все действия Деметрия трудно назвать традиционными. Он построил еще одну башню-гелеполу, еще больше той, которую он использовал при осаде Саламина. Ширина ее основания была почти 50 локтей (ок. 22 м). Каркас башни был сделан из балок квадратного сечения и окован железом. Перекладины в основании располагались на расстоянии одного локтя друг от друга, чтобы оставить место для людей, которые будут толкать башню вперед. Передвигалась башня на восьми массивных колесах, каждое почти в метр толщиной, окованных железными полосами. Колеса были установлены на подвижных осях, чтобы башня могла двигаться в любом направлении. Основой башни служили четыре вертикально установленных бревна длиной почти в 100 локтей (ок. 45 м), установленные в углах основания с легким наклоном внутрь, так что вершина башни была шириной около 20 локтей (9 м). Башня была разделена на девять этажей. Передняя и боковые стенки были обиты железными листами, чтобы защитить сооружение от огненных стрел. В передней стенке на каждом этаже находились порты, прикрытые механически поднимающимися ставнями. Эти ставни были сделаны из сшитых вместе шкур и набиты шерстью. Они обеспечивали превосходную защиту от каменных снарядов. На каждом этаже имелось две широкие лестницы: по одной поднимались, по другой спускались. Башню двигали 3 400 человек, часть которых шла внутри, а другие толкали сзади. Если предположить, что перекладины основания, расположенные с промежутком в один локоть, были толщиной в 15 сантиметров, то в основание башни можно было напихать чуть больше тридцати рядов людей; и если предположить, что на каждого человека отводится по 60 см, в каждом ряду тоже должно было быть чуть больше 30 человек. Таким образом, общее число людей, толкающих башню изнутри, не могло быть более тысячи. То ли Диодор ошибся в расчетах, то ли эти 3 400 делились на три смены.

По словам римского механика Витрувия, эта башня была сконструирована афинским архитектором Эпимахом. К сожалению, у Витрувия приводится другое описание башни: он говорит, что она была 125 футов (римских, 37 м) в высоту и 60 футов (ок. 18 м) в ширину и весила около 120 тонн. Он добавляет, что башня была обита козьими шкурами и невыделанными кожами, что позволяло ей выдерживать удары камней из катапульт весом до 360 фунтов (118 кг). Очевидно, Витрувий опирается не на то описание. Это больше похоже на саламинскую гелеполу. Возможно, римский механик просто не знал, что таких башен было две.

Витрувий приводит цитату из утерянного сочинения механика Диада, сопровождавшего в походах Александра, в котором даются оптимальные размеры осадных башен. Самая маленькая башня, в десять этажей, должна иметь 60 локтей (ок. 27 м) в высоту и ширину основания 17 локтей (ок. 7,5 м). Верхушка должна быть на 20% уже основания (ок. 6 м). Вертикальные стойки, служащие основой каркаса башни, должны внизу быть толщиной в 22 см, а в верхней части — 15 см. Самая большая башня — Диада—в два раза выше, двадцатиэтажная, с основанием шириной в 23,5 локтя и, соответственно, с верхушкой на 20% уже. Вертикальные стойки должны быть толщиной в 30 см у основания, а в верхней части — тоже 15. Такая двадцатиэтажная башня, основание которой составляло менее одной пятой ее высоты, скорее всего была довольно неустойчивой. Башня Деметрия, основание которой составляло половину высоты, кажется куда более практичной. Башни Диада, обитые сыромятными кожами, имели галереи на каждом этаже. Витрувий добавляет также интересную деталь: эти башни могли опрокидываться в горизонтальное положение, и в таком виде их можно было возить за армией в походе.

Деметрий приготовил также укрытия, чтобы защитить людей, заваливающих рвы, а также тараны. Закрытые переходы состояли из передвижных секций. Вегеций, писавший в IV в. н.э., говорит, что эти передвижные галереи делались из секций длиной в 5 м, высотой в 2,5 м и шириной чуть больше 2 м, и нет причин предполагать, что в конце IV в. до н.э. они были другими. Когда все было готово, осаждающие очистили возле стен полосу шириной метров в 600, так что под ударом оказались семь башен и участки стены между ними. Затем начали подводить машины, поставив в центре гелеполу, а по обе стороны от нее — четыре укрытия, соединив их крытыми переходами, так что солдаты могли добраться до своих мест, не подвергаясь опасности. Подогнали также два огромных укрытия, в которых находились тараны. Тараны Деметрий тоже заготовил самые большие и самые лучшие. Каждый таран был 120 локтей (ок. 54 м) в длину и снабжен железным наконечником (Диодор сравнивает силу его удара с ударом корабельного тарана). Таран был установлен на катках. Его обслуживала тысяча человек. К этому описанию многие относятся скептически (в частности, замечают, что при такой длине таран бы неизбежно прогибался), но критики не берут в расчет, что таран не висел, а лежал на катках и прогибаться ему было некуда, а длина была важна для увеличения инерции.

Описание тарана такого типа, также позаимствованное из трудов Диада, механика Александра, приводится у Витрувия. Укрытие этого тарана было 32 локтя (ок. 14,5 м) в длину и около 8 м в высоту, с пологой двускатной крышей, над которой возвышалась трехэтажная башня шириной около 2 м и высотой 8— 10 м. На нижних этажах находились сосуды с водой на случай пожара, а на верхнем этаже стояла небольшая катапульта.

В укрытии находился сам таран, лежащий на катках. Его двигали взад-вперед с помощью канатов. Более ранние тараны висели на цепях либо канатах под крышей укрытия и действовали по принципу маятника. Сила удара этих таранов была ограничена, и к тому же в момент удара сила инерции была наименьшей. У каткового тарана инерция была постоянной и пробивная сила куда больше. Укрытия этих таранов, называвшиеся «черепахами», были обшиты досками из дуба или еще какого-нибудь плохо воспламеняющегося дерева и покрыты плетенками из зеленых прутьев. Кроме этого, черепаха покрывалась водорослями либо соломой, пропитанной уксусом и набитой между двумя слоями сыромятной кожи.

Витрувий приводит также описание большого тарана-черепахи, построенного Гегетором Византийским. Эта черепаха была 18 м в длину, 11 м в высоту и передвигалась на восьми колесах, каждое 2 м в высоту и 1 м в толщину. Таран, действовавший по принципу маятника, свисал с рамы высотой в 12,5 м, и раскачивали его с помощью канатов. В длину этот таран был более 31 м и сделан из балки прямоугольного сечения 30 см в ширину и 22,5 в высоту с ударного конца и 37,5×30 см в противоположном конце. Ударный конец был снабжен наконечником из кованого железа, и 4,5 м балки за наконечником было оковано стальным обручами. От одного конца тарана до другого шли три каната толщиной в 15 см, примотанные веревками. Затем таран обшивали сыромятной кожей.

Среди осадных машин Диада были также буравы, которые использовались для сверления дыр в стенах, в противоположность таранам, которые стены просто разбивали. Бурав Диада находился в «черепахе» примерно 22 м длиной. Сам бурав, который представлял собой длинное бревно, вероятно, с железным наконечником, двигался на валках в деревянном желобе. Двигали его с помощью ворота и блоков.

Когда родосцы увидели, какая часть стены должна подвергнуться нападению, они немедленно принялись строить общепринятую внутреннюю стену. Осаждающие начали вести подкоп под внешнюю стену, и родосцы в качестве ответной меры прорыли ход изнутри и ворвались в подкоп, помешав саперам довести работ) до конца. Но устоять против машин Деметрия было невозможно, и под их непрерывным натиском стены начали рушиться. Множество стрелометов гелеполы не давало защитникам подняться на стены и, как и в Саламине, тяжелые камнеметы с нижних этажей башни смели зубцы со стен. Самая большая из семи башен, попавших под удар, была обрушена вместе с куском куртины, так что защитники уже не могли переходить по верху стены от одной части стены к другой. Однажды безлунной ночью родосцы предприняли вылазку, пытаясь поджечь гелеполу, но им это не удалось. Деметрий, заботясь о безопасности своего чудовищного детища, отвел башню назад. Однако как только башню починили, Деметрий вернул ее к стенам. Пока Деметрий готовился к продолжению осады, родосцы возвели третью внутреннюю стену, охватывавшую все части внешней стены, бывшие в опасном состоянии, и вырыли позади обрушившейся стены глубокий ров, чтобы не дать ввести машины в город. И снова гелепола появилась у стен, катапульты прогнали защитников со стен, и тараны разбили еще два находящихся рядом отрезка куртин, изолировав одну из башен. Однако родосцы отчаянно защищали башню и, невзирая на огромные потери, не позволили Деметрию ее захватить.

Тогда Деметрий предпринял последнюю попытку взять город: полторы тысячи отборных воинов ночью ворвались в город через пролом в стене; но, несмотря на отчаянный натиск одновременно с моря и с суши, на следующее утро атаки были отбиты и штурмовики Деметрия выброшены из города. Деметрий исчерпал все свои средства и под давлением других греческих государств был вынужден заключить мир с родосцами.

Витрувий добавляет еще кое-какие подробности, хотя они, возможно, апокрифические. По его словам, жители Родоса уговаривали Диогнета, городского архитектора, найти способ захватить гелеполу. Диогнет пробил в городской стене дыру напротив того места, куда должна была подойти гелепола. Затем он приказал родосцам собрать побольше нечистот и жидкой грязи и ночью вылил все это через отверстие в стене, так что образовалось болото, в котором должна была застрять башня.

После осады родосцы в пику Деметрию продали его машины и на эти деньги возвели одно из семи чудес света, Колосс Родосский. Эта огромная бронзовая статуя Аполлона, высотой более 30 м, сооружение которой заняло двенадцать лет, стояла у входа в гавань, которую так старался захватить Деметрий. Простояла она всего 56 лет, а потом рухнула во время землетрясения. Почти тысячу лет статуя пролежала в обломках, пока в 672 г. н.э. арабы не захватили остров и не продали ее на лом. Легенда гласит, что продали ее еврею из Эмесы, которому понадобилось 900 верблюдов, чтобы вывезти обломки. Осада Родоса ознаменовала собой конец эпохи. Такие огромные машины никогда больше не применялись. Девяносто лет спустя Филипп V отдавал предпочтение подкупу и более обычным способам ведения осады. Прежде чем начать осаду, он, как правило, обноси,! город рвом и валом с частоколом. Когда он осадил Фивы во Фтии (217 г. до н.э.), он разделил свое войско натрое и соединил три лагеря рвом и двойным частоколом с деревянными башнями, расположенными через каждые 30 м. Через семнадцать лет в Абиде Филиппу удалось отрезать город от моря, вбив сваи в дно у входа в гавань.

Окружив город, Филипп пускал в ход свои катапульты и камнеметы, чтобы прогнать защитников со стен в то время, как он подводил свои осадные машины. В Эхине (211 г. до н.э.), решив напасть одновременно на две башни, он установил напротив каждой башни таран с укрытием и провел параллельно стене галерею от одного тарана до другого, что позволило его людям переходить от одного тарана к другому, не попадая под обстрел со стен. Все это очень напоминало стену, потому что укрытия таранов были сверху огорожены плетенками и верх галереи тоже. Люди, находившиеся в нижнем этаже укрытий таранов, выравнивали землю, чтобы таран мог свободно двигаться вперед. На втором этаже, кроме сосудов с водой и прочего противопожарного снаряжения, стояли катапульты. На верхних этажах, расположенных на том же уровне, что городские башни, находились солдаты, задачей которых было не давать защитникам города мешать работе тарана. Все сооружение двигалось под прикрытием трех батарей катапульт, две из которых состояли из камнеметов, а третья, видимо, из стрелометов. Из лагеря к таранным укрытиям и галереям вели подземные ходы, а оттуда были проложены подкопы к городской стене. Когда все было готово, тараны и саперы начали продвигаться к стене. К сожалению, Полибий больше ничего не рассказывает об этой осаде, кроме того, что город сдался. Однако этот рассказ превосходно описывает Филиппову подготовку к осаде. Основной задачей Филиппа было подобраться к стенам так, чтобы можно было их подрыть. Филипп был специалист по подкопам. Обычно он старался провести вдоль стены подкоп длиной метров шестьдесят, укрепляя потолок подпорками. Потом саперов выводили из подкопа и поджигали подпорки. Когда подпорки сгорали, подкоп рушился вместе со стеной. Это был обычный прием, его применяли и греки, и карфагеняне как минимум с конца V в., а персы — задолго до этого. Но Филипп, похоже, превратил подкоп в настоящее искусство. В Фивах 60 метров стены были подрыты всего за трое суток. Правда, подкоп обвалился прежде, чем успели поджечь подпорки. На осаде Принасса Филипп, который всегда был не прочь сплутовать, воспользовался своей репутацией и за ночь воздвиг огромные кучи земли. Утром горожане увидели это, а царь сообщил, что уже успел завершить подкоп, — и город сдался.

Античные авторы рассказывают о разнообразных способах борьбы с подкопами. Наиболее ранний способ приводится у Геродота, в рассказе о том, как персы осаждали город Барка в Египте около 600 г. до н.э. В то время как персы вели подкоп под стены, один кузнец ходил вдоль стены с внутренней стороны с бронзовым щитом, прикладывая его к земле. Там, где подкопа не было, щит не издавал звука, а там, где был подкоп, щит начинал звенеть. Защитники подвели в этом месте контрмину и перебили саперов.

Эней Тактик, писавший вскоре после 360 г. до н.э., рекомендует прорыть вдоль стены глубокий ров, чтобы саперы не могли подобраться к стене, не выдав себя. Затем он советует выстроить в этом рву прочную каменную стену. Если же это невозможно, нужно заготовить дров и всякого мусора, и когда подкоп дойдет до рва, свалить туда весь мусор, поджечь и закрыть сверху, чтобы выкурить саперов из хода.

К началу II в. приемы борьбы с подкопами были заметно усовершенствованы. В 189 г., когда римляне осадили Амбракию в Эпире и попытались подвести под стены подкоп, они поначалу тайно выносили землю подземным ходом, но в конце концов они уже не могли больше скрывать растущую кучу земли от обитателей города. Горожане немедленно выкопали ров с внутренней стороны стены и разместили вдоль стенки, обращенной к противнику, сосуды из тонкой меди; прикладывая ухо к сосудам, они слышали саперов, ведущих подкоп. Тогда они прорыли ход под стеной и ворвались в подкоп. Не сумев выгнать саперов с помощью оружия, они ввели в подкоп большой сосуд для зерна (сосуды такого размера, около 1,5 м в диаметре, встречаются в Помпеях). В дне сосуда имелось отверстие, а горло было закрыто железной крышкой с отверстиями. Сосуд был наполнен мелким пером и горящими углями. Сосуд плотно загнали в подкоп и плотно закупорили зазор, оставив лишь два отверстия, в которые были пропущены сариссы, не дававшие римлянам подойти к сосуду. В отверстие же в дне сосуда была пропущена железная трубка, к которой приладили кузнечные мехи. Раздувая мехи, защитники наполнили подкоп вонючим дымом, и таким образом им удалось выгнать оттуда осаждающих.

Эней рекомендует также множество разных методов борьбы с осадными машинами. Помимо давно известного способа захвата тарана с помощью петли и затягивания его наверх, Эней советует еще подвешивать над стенами большие камни, прикрепленные к балкам крюками. Эти камни должны быть снабжены длинными отвесами, тоже привязанными к балкам, и отпускать их следует только тогда, когда отвес коснется крыши таранного укрытия. Эней рекомендует также бить тараном в стену изнутри, чтобы скомпенсировать удары вражеского тарана. Следует также подрывать башни, чтобы они уходили в землю и их нельзя было сдвинуть с места. Эней приводит также рецепт зажигательных снарядов: наполнить мешок смолой, серой, паклей, измельченным ладаном и сосновыми опилками. Огонь для поджигания этих снарядов следовало держать отдельно, в горшках. Во время осады Лилибея карфагеняне весьма успешно пользовались сосновыми головнями и паклей для поджигания римских осадных машин.

Разумеется, штурмовать город было бы невозможно без применения самых примитивных осадных орудий — лестниц. Но и лестницы были не так просты, как может показаться. Для начала, лестницы должны были быть именно такой длины, как нужно для этой конкретной стены. Если они были чересчур длинны, защитникам ничего не стоило оттолкнуть их раздвоенной жердью. Лестницы должны были приставляться к стене под таким углом, чтобы они и не опрокидывались, и не проламывались под весом штурмующих. Они должны были быть достаточно прочными для своей длины. Например, на осаде Нового Карфагена (совр. Картахена) лестницы были так длинны, что ломались под тяжестью штурмующих. Есть много примеров того, как солдаты считали ряды камней в стене, чтобы определить высоту. Полибий указывает, что высоту стены можно определить с помощью тригонометрии и что лестницы должны быть на 20% длиннее, чем высота стены. Так, если высота стены 10 локтей, лестница должна быть длиной в 12 локтей, чтобы ее можно было приставить к стене под нужным углом. Греческий историк рассказывает, как талантливому, но рассеянному Филиппу V представился случай захватить Мелитею с помощью предательства. Он планировал предпринять нападение около полуночи, чтобы застать горожан врасплох, но отправился в путь слишком рано и прибыл на место раньше, чем горожане улеглись спать. Поняв, что для того, чтобы воспользоваться внезапностью, нужно нападать немедленно, Филипп отдал приказ приставить к стенам лестницы — и только тут обнаружил, что лестницы слишком короткие.

Эллинистическая фортификация

Существовал только один надежный способ борьбы с новой осадной техникой: не подпускать врага к стенам. Когда противник уже на стенах, сопротивление бесполезно. И потому улучшения, сделанные в IV—III вв. до н.э., направлены в основном на то, чтобы держать врага на расстоянии.

Катапульты можно было с таким же успехом использовать для обороны, как и для нападения, и начиная с середины IV в. стены и башни строились с расчетом на размещение артиллерии. В стенах делались амбразуры и бойницы. Башни строились в четыре-пять этажей. На уровне третьего этажа ставились тяжелые орудия, а наверху — более легкие. Чем выше стояли орудия, тем больше была дальность выстрела. Вместо площадок с зубцами на башнях стали делать островерхие крыши, прежде всего затем, чтобы защитить обороняющихся от камнеметов. В башнях делались боковые выходы для вылазок, чтобы заставить противника держаться подальше от стен. Вдоль стен выкапывался большой ров (или несколько рвов) — не только затем, чтобы не дать подвести подкоп, но и затем, чтобы осложнить работ)7 осадных машин. Внешние рвы обычно снабжались валом с частоколом либо колючей изгородью. Внутренний ров был защищен каменными внешними укреплениями, за которыми располагались катапульты. На подступах к рвам устраивались ямы-ловушки и искусственные болота, в которых должны были застревать машины.

Городские стены сделались толще и выше. Прежние зубцы сменились сплошными парапетами с артиллерийскими амбразурами, снабженными ставнями и бойницами. В стены встраивались сводчатые помещения, напоминающие тиринфские, где находились солдатские казармы, а в Карфагене в стенах размещались даже стойла для слонов.

Ворота укреплялись особенно тщательно. Северные ворота Селина на Сицилии были снабжены комплексом внешних укреплений, так что возможному противнику для того, чтобы добраться до ворот, пришлось бы сперва пройти под перекрестным огнем. Вход во внешние укрепления охранялся батареей катапульт. Наиболее распространенной формой ворот были ворота со внутренним двориком, когда стены изгибались, образуя перед воротами дворик. На внешней стороне часто имелись вторые ворота. Прекрасным образцом двойных ворот с внутренним двориком, охраняемых двумя башнями, могут служить ворота в седловине между Пниксом и Мусейоном в Афинах. Когда Дионисий I сделался тираном Сиракуз, он выстроил вокруг плато Эпиполы длинную стену, так, чтобы это плато никогда больше не могло было быть использовано в качестве вражеского плацдарма, как это сделали афиняне. Западные ворота, ведущие на плато, были обычными воротами с двориком клиновидного типа с открытой внешней стороной. Позднее, из-за угрозы нападения карфагенян, они были укреплены внешней поперечной стеной, так что подойти к ним напрямую стало нельзя. Первоначально ворота имели три прохода, но позднее один или два из них были заложены. Подобное же заделывание лишних проходов встречается в крепостях, стоящих вдоль Адрианова вала. Ворота Эпиполы были самым слабым местом сиракузских укреплений, и потому перед ними, на отроге плато к югу от ворот, была выстроена крепость Эвриал. Внешние укрепления перед воротами Эпиполы заставляли врагов отходить к крепости, подставляя под обстрел находящихся там батарей.

Эта крепость, как и ворота, неоднократно перестраивалась. Последняя перестройка, вероятно, проводилась под руководством Архимеда, величайшего механика античного мира. Знаменитому ученому было поручено улучшить укрепления родного города. Он расставил на стенах множество машин собственного изобретения, о которых пойдет речь дальше, в рассказе о римской осаде Сиракуз. Но величайшим военным достижением Архимеда была, видимо, все же крепость Эвриал. Главной частью крепости была мощная батарея катапульт, расположенная на пяти толстых каменных опорах в 11 метрах над землей. Там стояли большие камнеметы, дальность выстрела которых благодаря тому, что они стояли высоко над землей, превосходила дальнобойность любых машин, какие мог привести с собой противник. Катапульты были развернуты на запад, в сторону отрога, по которому противник должен был приближаться к крепости. К 211 г. до н.э., когда римляне захватили город, эта система еще не была завершена. Но, несмотря на это, следует отметить, что враги так и не попытались захватить крепость или ворота Эпиполы.

Перед большой батареей располагались тройные рвы, вырубленные в скале, самый дальний из которых находился на расстоянии 185 м от катапульт. Вероятно, это была максимальная дальность выстрела из катапульт, так что противнику пришлось бы форсировать ров под обстрелом из крепости, куда его собственные снаряды долететь не могли. А после этого ему пришлось бы миновать еще два рва со стенами, каждый из которых был защищен катапультами, прежде чем добраться до главной батареи. От ворот Эпиполы к укреплениям вели подземные ходы, так что если бы стены были взяты, защитники могли бы спокойно отойти к крепости или в город.

Источник:

Коннолли П. Греция и Рим. Энциклопедия военной истории. «Эксмо-Пресс». Москва, 2000.
Перевод: С. Лопухова, А. Хромова.

0


Вы здесь » Древний Рим: Республика » Враги Древнего Рима » Древняя Греция


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC